Книга Наследие графского рода, страница 87 – Таисия Тишь

Юра на лавке у печи не спал. Он боролся. Сон накатывал волнами, и каждая волна приносила с собой один и тот же кошмар. Первым делом всегда наступала ватная глухота, а вовсе не крики или взрывы. Та самая абсолютная глухота, когда собственное сердцебиение отдавалось в висках гулом артподготовки. Потом наступала беспомощность. Боли нет, но тело не слушается, пригвождённое к сырой земле, не в силах ни ползти, ни поднять голову. И шаги. Тяжёлые, мерные, беззвучные и неумолимые. Чей-то сапог в грязи, другой, третий — они приближались и заполняли собой весь мир. Они не спешили. В этом была вся пытка — в их размеренном, неотвратимом приближении. Юра пытался крикнуть, повернуть голову, но не мог, только сжимал челюсти до хруста, и из сдавленной глотки вырывался не звук, а стон: животный, хриплый звук загнанного зверя в капкане.

Он дёрнулся всем телом, затылок с глухим стуком ударился о дерево лавки. Сон треснул, но не отпустил. Шаги уже были рядом.

— Дядя Юра.

Голос прозвучал негромко, очень близко. Не детский писк, а тихое, чёткое слово. Как пароль.

Шаги в кошмаре замерли. Юра вздыбился, сел. Воздух со свистом рвался в лёгкие. Широко раскрытые глаза не различали ничего, кроме серой мглы избы и смутно проплывающих пятен. Они смотрели сквозь стены, туда, где была воронка, грязь и те самые сапоги. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Дядя Юра, — повторил голос, уже без вопросительной интонации. Констатация.

Сознание, отчаянно цепляясь за этот якорь, стало возвращаться. Зрачки медленно сузились, фокусируясь. В полосе лунного света из заиндевевшего окошка стоял Павел. Босой, в длинной ночной рубахе, доходившей ему до пят. Лицо у него было бледным пятном с тёмными впадинами глаз. В руках он держал жестяную кружку, и вода в ней, колышась, отливала холодным, жидким серебром. Не дожидаясь ответа, Павел протянул кружку. Движение было привычным, отработанным до точности.

— Пей. У мамы так бывает. Я ей всегда приношу.

Юра машинально принял кружку. Рука предательски дрожала, вода расплескалась, оставив на грубом сукне его рубахи тёмные, быстро расползающиеся пятна. Он припал к жести, сделал пару жадных глотков. Влага обожгла горло холодом, ударила в голову, размывая остатки кошмарного тумана. Он отдышался, вытер рот тыльной стороной ладони, почувствовав на коже щетину и влагу.

— Что ты... — Голос сорвался, пришлось прочистить горло. — Что ты здесь делаешь?

Павел пожал узкими плечами.

— Ты мычал. Сквозь зубы. Как мама иногда.

Мальчик не сел, остался стоять, его серьёзный, оценивающий взгляд скользнул по лицу Юры, словно проверяя, вернулся ли тот полностью.

— Я спрашивал её, что ей снится. Она сказала, что это шаги сапог у её комнаты. Очень громкие и близко.

Слова прозвучали как приговор. Точно поставленный диагноз. Юра замер, сжимая в ладони пустую, помятую кружку. Он смотрел не на мальчика, а сквозь него, в какую-то точку в прошлом, где этот диагноз был бы написан кровью на бинтах.

— Да, — прошептал он хрипло. — Шаги. Они... и мне снятся.

В избе снова повисла тишина, но теперь уже иного качества: тягучая, ожидающая. Павел не уходил. Он присел на корточки, обхватив колени руками, и уставился на Юру тем пристальным, безжалостным взглядом, на который способны только дети, ещё не научившиеся притворяться.