Книга Наследие графского рода, страница 88 – Таисия Тишь

— А что тебе снится? — спросил он просто, как спрашивают о погоде за окном.

Юра закрыл глаза. Рассказать? Вскрыть этот гнойник, болевший где-то под рёбрами? Ложь перед этим прямым, выстраданным взглядом казалась совершенно неприемлемой. Он распахнул веки и уставился в чёрный квадрат окна.

— Смерть, — сказал он плоским, опустошённым голосом. — Много смерти. И я среди неё. Раненый. Не могу двинуться. Ни крикнуть, ни повернуться, ничего не слышу. Только лежу и наблюдаю... приближающиеся сапоги. И не знаю, свои это подходят или чужие. И тогда было уже всё равно, а когда сейчас снится…

Он умолк, глотнул воздух. Рассказ забрал у него больше сил, чем казалось возможным. Павел слушал, не шелохнувшись, впитывая каждое слово, каждую паузу. Его лицо было маской сосредоточенности.

— А тебя... свои забрали? Или... плохо сделали? — спросил он после долгой паузы, тщательно подбирая слова. «Плохо сделали» — детское, страшное смягчение для самого последнего, самого чёрного предательства.

Уголки губ Юры дрогнули, вытягиваясь в подобие горькой, безрадостной улыбки.

— Свои забрали и долго лечили. — Он отпил ещё воды, уже медленнее, и голос его стал чуть теплее, обретая плоть воспоминания. — Очнулся в госпитале. Там были... очень хорошие люди. Врач, почти как наш Володя, только седой, в летах, но тоже в очках. И медсестра, Оля... она меня на ноги ставила, можно сказать. Без них бы...

Он не договорил, махнул рукой, отгоняя воспоминание, которое сейчас было слаще и одновременно горше, чем кошмар. Павел наблюдал за ним, и по его лицу прошла тень не просто облегчения, а какого-то глубокого, внутреннего согласия — да, так и должно быть, хорошие люди должны быть в конце страшной истории.

— Хорошо, — выдохнул он, и все его маленькое тело чуть обмякло, будто с него сняли невидимый груз.

Юра перевёл дух, заставил себя вернуться в настоящее, в эту избу, в эту ночь. Он посмотрел на Павла уже другими глазами — не как на ребёнка, а как на единственного в эту минуту понятливого собеседника.

— А кроме Лёни с Колей... здесь, в деревне, есть кто? Хорошие? — спросил он тихо, но в голосе прозвучала командирская, разведывательная нотка, несколько резко, даже больше, чем ему хотелось бы.

Павел нахмурился, задумался. Поднял руку, стал загибать тонкие, бледные пальцы.

— Баба Нюра из-за угла... она поила маленькую Марфу молоком из блюдечка. Только тихо, чтоб сыновья не видели.

Загнул один палец.

— Дед Михалыч, сторож у мельницы. Он молчит. Но один раз, когда Коля камнем в меня кинулся, дед Михей вышел, посмотрел на него страшно так... и Коля убежал.

Второй палец.

— И Настя. Она не дружит со мной, с другими играет, но смотрит…правильно. Она точно хорошая. Не любит, когда дерутся. Или врут. Не дружит с такими, отворачивается.

Третий палец.

— Настя? А чья она? — переспросил Юра, мысленно нанося на карту эти три островка безопасности.

Павел потупился, голос стал тише, с налётом грусти.

— Так дочка тёти Лены. У которой мы... Марфу тогда выменяли. На муку и соль.

Он замолк, и в этой паузе витала тень старой козы, её тёплого бока и неотвратимого конца. Юра резко, почти грубо перебил ход его мыслей.

— Теперь у тебя есть Фрося.

Павел встрепенулся, но тут же насупился, с детской обидой в голосе.

— Фрося! Пальто теперь совсем никуда не годится. Она мне все рукава попортила! И будто бодает. Почему ей так рукава нравятся? Всё время в слюнях!