Книга Золотое проклятье, страница 95 – Мэри Уэбб

«Скорей бы собрать урожай!» – думала я. И снова мечтала, как стану красивой, точно фея из сказки. Помимо всех радужных надежд, мне доставляло несказанное удовольствие просто смотреть на высокие хлеба, что колышутся, волнуются под ветром, словно огромное озеро. И впрямь словно озеро: то неподвижное, нигде даже ряби не видно; то вдруг оживет, покроется мелкими волнами, и на миг почудится, будто шары цветущего дикого лука у дальних изгородей – это кувшинки, которые подпрыгивают на воде; а то налетит буйный ветер и сделается великий шторм, точь-в-точь как на море Галилейском, когда Спаситель одним своим словом усмирил бурю^[34]. Я из недели в неделю наблюдала за хлебными полями, и у меня на глазах одинаково зеленые всходы постепенно набирали свой цвет, начинали отливать и медью, и бронзой, и бледным золотом – смотря по тому, где какой злак. По ночам от полей исходил мягкий свет, словно в их глубине обитали тысячи светляков, наземных ли, морских, бог весть. Я до сих пор не знаю, почему июльскими и августовскими ночами хлеба так сияют, что даже в безлунную ночь кругом разливается лунный свет. Но сердце радуется этой чудной картине, когда в разгаре лета на землю опускается ночь и с нею покойная тишина и всё вокруг, включая сплетницу-осину, которая вечно о чем-то нашептывает, – всё умолкает и стоит, затаив дыхание, будто ждет пришествия Господня… Я предвижу, что любой, кто прочтет мою книгу, немало удивится: откуда у простой деревенской женщины столько мыслей, чего ни коснись; и верно, я в некотором роде исключение из общего правила. Но когда живешь в доме, который тебе не нравится, ты намного чаще глядишь в окно, чем тот, кому его жилище по нраву. Так и я – недовольная своей наружностью и своей жизнью, я находила радость, где могла. Каких-то вещей я ждала с нетерпением, как девушка ждет милого друга на лесной опушке. Я уже сказала про красоту хлебного поля – про рябь и сияние: это одно; другим большим удовольствием для меня было смотреть, как незадолго до начала возмущения воды стрекозы вылезают из своих личиночных шкурок. Каких только стрекоз не водилось в Сарне – больших и маленьких, всех видов и красок! Но независимо от размера и вида в жизни любой стрекозы наступает момент, когда она вылезает из своей водной могилы и вылупляется из своей собственной оболочки – с великим трудом и мукой, сравнимой с мукой роженицы, до предела напрягая все силы, прорывается к новой жизни. Можно сказать, выходит из гроба! Увидав однажды это чудесное превращение, наглядное подтверждение воли Творца, я каждый год мечтала увидеть его вновь и ни разу не пропустила.

Утром я пошла на берег озера за лозой жимолости для обвязки метел, и в памяти у меня всплыли слова мисс Дорабеллы, и сразу испортилось настроение: так всегда бывало, стоило мне подумать о метлах. По счастью, приближалось время возмущения воды: озеро уже слабо подрагивало, будто томилось на медленном огне. Я решила порадовать себя – пойти в одно знакомое стрекозье место и посмотреть, как эти красавицы вылезают из своих личиночных шкурок. Я здесь зову их стрекозами, хотя в Сарне мы называли их иначе; но я сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме нас, понял бы, о чем я толкую. Стрекозы, по-нашему, – гадюкины слуги или гадючьи спицы: стрекозы якобы вьются там, где в траве притаилась гадюка, и отпугивают от нее всех посторонних. Одну разновидность, сплошь синюю, мы называли зимородком; другую, тоненькую, – штопальной иглой. В нашем детстве мама грозила Гедеону: если будет прогуливать службу в церкви или озорничать, дьявол велит стрекозам зашить ему уши, и тогда он не сможет услышать спасительного слова Божия и обречет себя на вечное проклятье. Но мне не верилось, что дьявол имеет власть над такими красивыми созданиями, как стрекозы.