Книга Золотое проклятье, страница 98 – Мэри Уэбб

Я посмотрела на его зеленый сюртук, в котором он был неотразим, и задержала взгляд на левой половине груди между проймой и воротником, куда мне хотелось склонить голову, и сказала:

— Да. Я уже знаю.

— Неужели! И что же это?

— Я сказала, что знаю, мистер Вудсивс. Но не сказала, что хочу открыть свои мысли.

Он засмеялся. Потом перевел разговор:

— Ты чертовски хорошо пишешь письма, Пру.

— Это были письма Гедеона.

— В таком случае Сарн чрезвычайно заботлив: беспокоился, не промочил ли я ноги и надел ли сухие чулки. Мужчины редко думают о подобных вещах, а уж от Сарна я и вовсе такого не ждал.

Он поднял свои обычно приопущенные веки, позволив мне насладиться светом его очей. Я свесила голову и не нашлась что сказать.

— А чего стоит любезное предложение насчет шитья, и повидла из терносливы, и домашних солений за полцены! Оно сразило меня наповал, право слово. Я-то слыхал, будто Сарн своего не упустит, зубами держится за каждый грош, ни у кого ничего даром не просит и никому ничего не дает. И чтобы такой человек осыпáл меня милостями! Выходит, я напрасно считал его жестокосердным.

К этой минуте я припомнила, что чулки упоминались в письме от Джансис, после того как она сбежала с фермы Гримблов. О чем я ему и сказала.

— Ах да, верно! Чудесное письмо. И очень славная девушка – я имею в виду Джансис. Кто бы ни написал за нее это письмо, она сама его сочинила, какие могут быть сомнения! – Он снова пристально посмотрел на меня, и я снова промолчала. – «Он единственная моя любовь, он мне дороже всего на свете». Да, такое признание дорогого стоит. Или вот еще, – продолжил он: – «Не описать словами, как я люблю его и буду любить до конца моих дней». Но особенно вот это: «Я в любую минуту отдам за тебя жизнь, умру за тебя от собачьих укусов или от любой другой злой напасти». Каково! Хотя, кажется, я запамятовал – это Сарн написал в письме к Джансис Бегилди. У твоего брата пылкое сердце. Должно быть, ты очень любишь его, Пру Сарн.

— Конечно, – сказала я, покраснев до корней волос, – конечно люблю.

— Ну разумеется, оно и понятно. У него верное чувство, это видно, когда он приводит слова из Писания. У него и у Джансис.

Одни и те же слова – «Учитель здесь» – были в письме Джансис ко мне и в письме Сарна к Джансис.

— Ничего удивительного, – заметила я.

— Я приду помочь Сарну собрать урожай. Заодно надо будет поблагодарить его за добрую заботу насчет шитья, и повидла, и ваших солений.

— О нет, не надо! – вскричала я, хорошо зная, как брат на меня обозлится.

— Ну что за сестра, – усмехнулся ткач, – пожалела доброго слова брату от благодарного соседа. – И на его лице появилось довольное выражение, словно он выяснил все, что хотел. – Будет нам уже в прятки играть. Ты сама написала все эти письма и сама же их сочинила. Скажу только одно: кто б ни был тот, о ком ты думала, когда писала, твой милый дружок – поистине счастливец!

— У меня нет милого дружка.

— Что ты говоришь! Какая жалость. Но у тебя, во всяком случае, есть друг. Когда вернешься домой, запиши в своей книжке, что Кестер Вудсивс твой друг, отныне и навеки.

Я горячо поблагодарила его, а он спросил, не поискать ли нам вместе других стрекоз, которые вылезают из своих шкурок. И мы пошли, мирно беседуя о том о сем. Мы видели, как стрекозы отправлялись в свой первый полет с верхушек камышин, как подрагивала в озере вода, хотя пора возмущения еще не настала, и как кувшинки смотрели вниз на своих ангелов.