Книга Золотое проклятье, страница 84 – Мэри Уэбб

На кухне у нас было необычайно тихо. Мама лежала в постели, как всегда теперь с наступлением холодов, а Гедеон пошел в лес за рождественским поленом – большим толстым бревном. Мы могли отказывать себе в чем угодно, но не в этом, так как это не стоило ничего, кроме труда. Труда своего Гедеон никогда не жалел – работал, бедняга, как вол! Я подошла к двери послушать, закончил он рубить или нет, и услышала тявканье топора где-то за озером, судя по эху. Деревья утопали в сугробах, озеро почти до середины замерзло. Белый, словно сахарный, лес вокруг озера стоял неподвижно, как зачарованный, – как все те люди в старинных волшебных сказках. Перед глазами все белым-бело, все замерло, не шелохнется. Даже не верилось, что на свете бывает лето, и рябь на воде, и кувшинки. Боясь нарушить тишину, я затаила дыхание, пока с дальнего конца озера возле церкви не донеслась печальная трель кулика-красноножки. А следом по затухающему небу пролетела свиязь, и я услыхала мамино покашливание – знак того, что она не прочь бы поужинать и выпить чаю. Стук топора прекратился, и я пошла готовить ужин к возвращению брата.

Я собиралась испечь хлеб; вообще, я очень любила возиться с тестом. Обычно я занималась мужской работой, в сравнении с которой любая выпечка казалась легким и приятным делом. Мне нравилось смотреть, как споро подходит тесто возле жаркого огня, нравилось протапливать духовку, дочиста выметать золу и ставить хлебы рядком. Приятно было находиться в теплой кухне, где плясали красные отблески пламени и вкусно пахло хлебом, поглядывать на серо-белые поля и холодный сиротливый лес за окном, а потом задернуть занавеску, зажечь камышовую свечу, накрыть на стол и поставить картофельную запеканку разогреваться на горячих углях, зная, что совсем скоро ко мне присоединятся мои родные и впереди у нас уютный семейный праздник. Домашнюю птицу заперли, когда еще только смеркалось, коров и овец согнали в загон под навес, в стойле у Бендиго прибрались; кошка заняла свое место на полу возле очага, мама лежала у себя в комнате с тлеющим огнем в камине и грелкой в постели. Оставалось дождаться Гедеона. Пока духовка не начала остывать, я поставила в нее порцию сладких рождественских пирожков: Гедеон, как и все, любил полакомиться, хотя иногда ворчал, что эдак мы разоримся и где тогда будет наш новый дом, и столовое серебро, и все прочее. Целый год я послушно делала все, как он хотел, – на обед кусок хлеба с сыром да картофелина, но в Рождество поступала по-своему и готовила угощение не хуже, чем у других. И такое своеволие сходило мне с рук, поэтому Рождество на многие годы стало для меня самым долгожданным днем. И теперь я могу со спокойной совестью сказать: «Каких бы радостей ни были лишены мои близкие, эту радость у них не отняли».

Между делом я весело напевала и разговаривала с кошкой, которая до того разнежилась, что даже урчать не желала и, только когда я окликала ее, слегка приподнималась на лапках, вежливо выгибала спину и открывала рот сказать «мяу», но, вконец обленившись, снова без звука ложилась. Взгляд ее говорил: «Я знаю, хозяйка, ты развела огонь, чтобы мне было тепло, и у тебя в кладовке припасено для меня кое-что, и я тебе очень признательна».

Внезапно в дверь постучали – очень тихо и робко, будто по доскам стучала клювиком бедная озябшая малиновка. Одна такая повадилась прилетать ко мне в стужу, и, если я запаздывала вынести корм, она стучалась в окно. Я подошла к двери, и, так как на улице было уже темно и чужие люди в нашу глушь не хаживали, мне в голову полезли всякие призраки, эльфы, домовые и прочая нечисть, которая водилась здесь в стародавние времена.