Книга Золотое проклятье, страница 81 – Мэри Уэбб

— Скажи, Пру, вот если б он был без ноги, или без руки, или рябой, весь изрытый оспой, он бы тебе не разонравился?

— Разонравился, мама? – вскричала я и сгоряча ответила: – Какое там разонравился, я любила бы его еще сильнее!

— Я так и знала, дочка. – Мама была очень довольна собой. – Знала, что ты полюбила его. И я за тебя рада. Только послушайся меня: не бегай от него, Пру. Это как в картах – кто не рискует, тот не выигрывает.

— Нет-нет, ни за что! Ты нарочно меня подловила, мама, как тебе не совестно!

— Я просто хотела знать, Пру. Я старею, дряхлею, и недалек тот день, когда жизнь станет в тягость. Мне было бы намного спокойнее знать, что судьба улыбнется моей лучшей на свете девочке.

Она перевела взгляд на окошко, за которым светила луна. На стекле темнели круглые пятна от уткнувшихся в него снаружи красных роз; небо было беззвездное, тусклое, но с серебристым и как будто бы добрым сиянием. Казалось, мама к чему-то прислушивается. Потом она сказала:

— Я верю, что все будет хорошо у тебя, Пру. У меня такое чувство… нежное, как роса, и сладкое, как роза… Я сердцем чую: ты не только будешь любить, но будешь любима. Хотя я не увижу, не доживу. Но это не важно, главное – я это знаю.

Дрожь пробежала по моей спине.

— Что ты, что ты, родная? Тебе там что-то привиделось?

— Нет, ничего. Оно не там, а во мне, мое видение.

— Ты здорова, мама? Здорова? – Я испугалась, что она заговаривается, как это часто бывает с умирающими.

Но она ответила – да, можно сказать здорова, не хуже, чем всегда, и умирать со дня на день не собирается, а обмолвилась об этом, потому что думала о ткаче. Вот ведь как он сказал: «Нет, я не женат и, вернее всего, не женюсь. Но если бы вдруг надумал жениться, то посватался бы к такой, как ваша дочь, судя по вашим рассказам о ней».

Когда вся пшеница была убрана, Гедеон попросил меня написать письмо Джансис – его второе письмо. Мы с ним ужинали в молочне, за рабочим столом под окном. Я сходила за бумагой и чернилами и спросила его, что писать. Гедеон велел написать, что он жив-здоров, чего и ей желает; что она должна вести себя хорошо, работать усердно и не просить хозяев дать ей денег в счет жалованья на обувку и платье, а больше думать о будущих благах; что урожай нынче не ахти; что отец ее по-прежнему имеет виды на молодого сквайра, который на следующий год возвратится из Нидерландов – будто бы с кучей денег; что большая длиннорогая корова отелилась, а теленка не признает, дура набитая; и пусть Джансис скажет мистеру Гримблу, что Гедеон, мол, хотел бы купить у него ягнят, когда их на зиму пригонят с высоких пастбищ, только, чур, никаких хромоногих, чтобы даже следа не было копытной гнили, не то их всех пинком отправят назад; и на этом пока все от Г. Сарна.

Потом он сказал:

— И прибавь, что мы с ней увидимся на рождественской ярмарке, если Гримбл возьмет ее с собой.

Я пообещала изложить все как можно лучше, но хорошо бы он разрешил мне прибавить еще кое-что. Я чуть не расхохоталась, когда выслушала его наставления: вот уж поистине, любовное письмо! Гедеон недовольно взглянул на меня и спросил, для чего писать больше, чем нужно. Пришлось сказать ему, что перо иногда само бежит по бумаге – не остановишь. Как же так, проворчал он: садишься писать, а сам и не знаешь, куда забредешь? Упаси его бог заниматься подобной ерундой! Но ежели в письме будет все, что он перечислил, я могу приписать что-нибудь от себя для красного словца.