Книга Золотое проклятье, страница 57 – Мэри Уэбб

Дым мало-помалу рассеивался, и я все яснее видела его лицо, окаменевшее от нежданного прилива плотской любви. Независимо от того, полюбил бы он меня в будущем или нет, в тот час он меня любил, и на его лице застыл изумленный взгляд, какой всегда бывает на лицах мужчин в промежутке между похотью очей^[26] и удовлетворенным желанием.

Все это долго рассказывать, но в комнате я находилась ровно столько, сколько понадобилось миссис Бегилди, чтобы сосчитать до шестидесяти. Бегилди боялся затягивать игру из страха, как бы его не разоблачили. Олух царя небесного и в мыслях не держал, что ни один из зрителей не верит его сказкам. Я еще не оправилась от обморока из-за присутствия Кестера Вудсивса, когда Бегилди крикнул из кухни:

— Ну что, джентльмены, заслужил я свои пять фунтов?

— Да! Да! – ответил мистер Кампердин, не сводя с меня тяжелого взгляда. – Еще как заслужил!

Бегилди снова затянул какую-то дурацкую песню, и для меня это был сигнал приготовиться к спуску. Ни одна женщина в мире не радовалась больше меня, что ее вернули в подвал. Я поспешила нацепить на себя свою одежду. Из кухни доносился спор между сквайром и Бегилди.

— Что, что такое? Поговорить с духом? – негодовал Бегилди. – Ну и ну, скажите пожалуйста, поговорить с госпожой Венерой! А ничего, что она умерла тыщу лет назад? За пять фунтов наличными я вызвал для вас ее дух из могилы, вывел ее из врат смерти, но удержать ее здесь я не могу. Она приходит по воздуху, в облаке, и остается ровно столько, сколько потребно, чтобы сосчитать до шестидесяти, – и после исчезает. Ибо она не более чем прекрасный дух, бесплотный дух, ясно вам? Она должна вернуться назад до рассвета.

Его слова утонули в громком взрыве хохота, и мистер Кампердин вышел на крыльцо. Садясь на лошадь, он обернулся:

— Эй, Бегилди, я не прочь снова взглянуть на твою Венеру. Откуда бы она ни явилась, фигура у нее, ей-богу, хороша!

Пока я тайком пробиралась к дому под густой сетью зимних ветвей, сердце мое замирало от сладкого страха, точно сердце невесты, когда она впервые открывает суженому всю свою красу. Но сладость отравлял мне ужасный, мучительный стыд, ведь я не была невестой и на меня с вожделением взирал посторонний мужчина, а не только тот, на ком воистину свет клином сошелся, хотя прежде я видела его всего один раз.

Назавтра странное чувство овладело мной: все время, пока я засучив рукава хлопотала по дому или трудилась на ферме, не гнушаясь тяжелой мужской работой, в душе я мнила себя невестой ткача. И когда я ходила за плугом почти наравне с Гедеоном, выворачивая мерзлые комья земли, и когда чистила хлев в деревянных башмаках на босую ногу и в рубахе из грубой дерюги, и когда стояла по щиколотку в грязной жиже, раздавая корм уткам и курам, – словом, когда меня можно было принять скорей за мужчину, чем за женщину, и скорей за старое пугало, чем за мужчину, – все это время я оставалась в душе его невестой, купалась в свете его очей, млела от его улыбки и знала, что знамя его надо мною – любовь! И, налегая на плуг всего на полборозды позади Гедеона, я в то же самое время трепетала в объятиях любимого и слабела, будто от обморока, – как накануне, у Бегилди. И хотя руки мои загрубели, а лицо обветрилось и покраснело, в своих мечтах о нем я была прекрасным цветком – нежным розовым лепестком! Ибо любовь что майская роса: самую невзрачную чернавку превращает в Джансис. И хотя то была лишь тень любви, нет, тень тени, отражение кувшинки в озерной воде, и не гладкой, а сплошь покрытой рябью, когда твое отражение так искривляется, что едва себя узнаешь, – даже эта зыбкая тень преобразила весь мир вокруг!