Книга Золотое проклятье, страница 58 – Мэри Уэбб

Неужели ничего не случится и жизнь моя не изменится, думала я, к тому времени как кувшинки воспрянут от зимнего сна? Пока что они обрамляли озеро наподобие огромных восковых фестонов, словно в насмешку над своей летней, живой красотой: пятна вмерзших в лед листьев с вкраплениями белых цветков. Но при мысли о Кестере Вудсивсе и о том, что он значил теперь для меня, я начинала видеть и слышать то тут, то там, в темной чаще лесов, какой-то звук, какой-то проблеск зарождавшейся весны. Призывный птичий свист разливался в дубовой роще, пурпуром вспыхивали почки в верхушках крон, бутончики чистотела желтели в грачовнике. А уж когда я поднялась на чердак, у меня и сомнений не осталось – весна идет, пусть руки еще мерзнут от холода так, что трудно писать! Непослушными пальцами я вывела в своей книжице: «Нынче первый день весны» – самым лучшим высоким шрифтом с завитушками. Чтобы после, глядя на эту запись, я всегда вспоминала, как увидела своего возлюбленного во второй раз – и как он впервые увидел меня. Не просто увидел, а залюбовался мной. И хотя я знала, что печальная правда была от него скрыта, я радовалась и тому, что имела: так в зимнюю стужу птичка сядет тебе на ладонь, радуясь крошке хлеба, тогда как в сытую пору она лишь посмеется над тобой с высоты и останется сидеть на ветке.

Я с благодарностью приняла протянутую мне крошку – и о счастье! – вкусила Святых Даров!

Наутро, когда мы с Гедеоном начали вспахивать луг, я заметила в живой изгороди золотистые сережки лещины и нарвала целый пук веток, чтобы дома, на чердаке, поставить его в кувшин, а покамест разделила его на четыре пучка и украсила ими рога наших волов. И весь тот хмурый день белые волы ходили взад-вперед по красной земле – частично еще в пятнах инея, отчего волы казались желтыми, – и покачивали нарядным плюмажем, словно их вывели на ярмарку, а не на пашню. Когда волов наконец распрягли, Гедеон спросил:

— По какому случаю ты их украсила?

— У меня Майский день!

Гедеон вытаращил глаза, но сказал: ладно, пусть, коли мне нравится шутки шутить, ему все равно, лишь бы я не отлынивала от работы.

— Когда мы уже разделаемся с этой вечной пахотой, Гедеон? – вздохнула я.

Кто бы знал, как мне надоело пахать! Не то чтобы я ненавидела само это дело, но оно чем дальше, тем больше занимало всю нашу жизнь, ни для чего другого не оставляя места. Гедеон словно обезумел: пахать, пахать, еще пахать! Днем и ночью, в дождь и мороз он терзал несчастную землю, уже не думая, на пользу ей это или во вред. Всю ферму желал засеять пшеницей. Все гумно завалить зерном. Нам только и нужно, твердил он, – собрать побольше пшеницы, и мы в два счета разбогатеем. Я возненавидела новый закон, из-за которого зерно так вздорожало.

— Как только скопим достаточно, уедем отсюда, Пру, и навсегда забудем про Сарн, – повторял он.

— Не пойму я тебя, Гедеон, – говорила я. – Добро бы ты гордился землей и хозяйством, тогда еще ладно. Но отдавать все свое время и силы земле, как мать всю себя отдает ребенку, – и не любить эту землю! Все равно как если бы мать заботило только одно: подороже продать свое дитя!

— В самую точку попала, Пру. Мне дела нет до земли. И до денег нет никакого дела. До денег как денег.