Книга Золотое проклятье, страница 54 – Мэри Уэбб

Маме было любопытно, понравился ли мне Вудсивс.

— Али нет, моя девочка? Ты ж ни словечком не перемолвилась с ним, забилась в угол и сидела тишком.

— Понравился?.. – пробормотала я. – О-ох… Понравился?

— Ладно, Пру, ты говоришь как во сне, – сказал Гедеон. – Ложись-ка в постель, а то завтра ни на что не будешь годна.

Но я и не думала спать, я просто не понимала, как мне теперь быть. Как быть и что делать, если знаешь, что здесь твой Господь и Учитель и ты хочешь позвать его в дом и выставить на стол все самое лучшее – и свежее масло, и сыр в больших чашках, и полную крынку парного молока; хочешь надеть для него свое воскресное платье и на грудь приколоть букетик цветов, и с радостью отвечать ему «да», чего бы он ни потребовал, чего бы ни пожелал… Как быть, если знаешь, увы, что все это напрасно, ибо твоя заячья губа есть знак твоих тайных сношений с силами зла.

«Учитель здесь и зовет тебя… Учитель здесь…»

Всю ночь я сидела на чердаке, и в голове у меня звучали эти слова – победно и вместе с тем бесконечно печально. И когда мгла немного рассеялась, и очертания вещей начали проступать из темноты, и в воздухе потянуло рассветом, и наш бойцовый петушок пропел звонко и нежно, приветствуя приход весны, я все еще вслушивалась в эти слова и трепетала от надежды и страха. «Учитель здесь!..»

От этих слов все всколыхнулось в душе моей, и мне стало так сладко и так больно, что я записала их в своей книжице. А о супрядках, и карточной игре, и появлении молодого ткача не написала почти ничего (хотя собиралась). Но что удивительно: стоит мне раскрыть мою книжку и увидеть два этих слова, которые выведены высоким и самым красивым шрифтом из всех, какими я овладела, – и в памяти тотчас всплывают все подробности того дня, словно это случилось вчера.

Я смотрела на ткацкий станок – и видела, как он прядет на нем; смотрела на свою тетрадь – и гадала, умеет ли он выводить буквы высоким и низким шрифтом, красным и черным, простым и затейливым. И сама себе отвечала – умеет, намного лучше, чем я!

На следующее утро прибежала Джансис, и у меня чуть не вырвалось: «С ним все хорошо?» Мало ли что могло приключиться за ночь! Но вслух я спросила иначе:

— Сколько еще ткач пробудет у вас?

— О, завтра уходит, – сказала Джансис как о чем-то незначащем.

Она со слезами стала молить меня о помощи: Бегилди твердо решил воскресить Венеру на глазах у изумленного молодого сквайра, и с этой мысли его не свернуть.

— А Венерой должна быть я! О боже, боже! Уже послезавтра. Мне так страшно, Пру! Если Сарн прослышит, что я голая стояла посреди комнаты в розовом свете от фонаря и на меня пялился чужой мужчина, он не захочет больше говорить со мной.

— Это точно, – подтвердила я, уж мне ли было не знать своего брата!

— А он ведь прослышит…

— Скорее всего.

— Но отца уже не остановить. Он прямо помешался на этом воскрешении! Говорит, молодой мистер Кампердин поднял его на смех, хлопнул по плечу и сказал, что заплатит ему пять фунтов – не важно, кого он там воскресит. Пять фунтов, Пру! А когда я сказала «нет», он высек меня. Если я опять откажусь, он заставит меня работать в поле и будет сечь по субботам – и так целый год! О, Пру, что мне делать?

— Как он намерен это устроить?

— О, я должна спрятаться в подполе, под люком в отцовской комнате, и мне под мышки проденут веревку, которая будет пропущена через блок на балке. Мама будет со мной внизу, ей надо крепко меня обвязать и поджечь какую-то смесь, чтобы кверху пошел дым. Отец из кухни потянет за конец веревки под дверью, и я плавно вознесусь в розовых клубах. Он говорит, что в дыму лица моего никто не разглядит, но это слабое утешение. Сарн никаких оправданий не примет.