Книга Золотое проклятье, страница 36 – Мэри Уэбб

— Дорабелла! – позвал ее брат, недовольный, что сестра втянулась в перепалку.

Они вышли. Гедеон вернулся к своей тарелке и стал уплетать еду как ни в чем не бывало. А мне кусок в горло не лез, и, едва брат отправился за волами, я поспешила убраться из трактира, тем более что мне нужно было много чего купить – солод, сахар и чай; обувку для всех нас; обещанный Тивви подарок и табак для Гедеона (сам себе он табак не купил бы, уж очень был скуп и держал в черном теле не только других, но и себя). Когда я купила все это и еще кое-что к Рождеству и все уложила в корзины, Гедеон тоже покончил с делами и был готов идти смотреть дом. Волами он остался доволен: оба могучие, длиннорогой пятнистой породы. Фермеры стали все реже использовать волов для полевых работ, и цена на них круто пошла вниз, так что настроение у брата улучшилось. Мои-то печали ни тогда, ни потом его совершенно не трогали. Да и откуда ему было знать, как больно саднило в груди у меня из-за мисс Дорабеллы и старцев на лавочке? Он пришел в ярость оттого, что ему нанесли обиду, насмехаясь над внешностью его ближайшей родственницы, да еще приплели сюда связь с нечистой силой. Но о моих чувствах он думал не больше, чем о чувствах своих новоприобретенных волов, которых кто-нибудь походя ткнул бы палкой. Он даже тихонько насвистывал, пока мы шли к дому его мечты. Прежде я никогда не ходила и не ездила той дорогой – в обход городка, в стороне от обычного нашего пути, и нам пришлось ускорить шаг, потому что время уже поджимало. Мы довольно скоро свернули с дороги, по которой двигались дилижансы, на узкий проселок, изрытый глубокими мерзлыми колеями, с высокими заиндевелыми живыми изгородями по бокам.

Близилась ночь, но Гедеон сказал: ничего страшного, мы и ночью с волами управимся – когда взойдет луна, будет светло как днем. Он был так взбудоражен мыслями о своем вожделенном доме, что я во всем соглашалась с ним. Я вообще не люблю портить другим удовольствие. Зачем? Радости слишком мало в нашем мире, к тому же Гедеон не искал себе легкой жизни. Поэтому, услыхав, что он собирается на обратном пути угостить меня чаем и потолковать о будущем в «Кружке сидра», так как дома при маме свободно не поговоришь, я промолчала, хотя скорее согласилась бы провалиться в преисподнюю, чем вновь пережить эту муку. Но Гедеону хотелось высказаться, пока его праздничное настроение не растворилось в глухом безмолвии Сарна. Не знаю почему, но Сарн не располагал к откровениям – то ли из-за больших задумчивых деревьев, то ли из-за вечной, пронизывающей до костей сырости, то ли из-за старого-престарого дома, в котором жила память о людях из старых-престарых времен, то ли из-за гнетущего чувства, будто все предрешено. И Гедеон держал свои мысли при себе, перекатывал их в голове, как снежный ком, пока тот не вырастал до такой величины, что и шестерым силачам его с места не сдвинуть, а окажись кто внутри – наружу мог бы уже и не выбраться.

Мы прошли в ворота, за которыми начиналась подъездная дорога для экипажей. Она привела нас к еще одним воротам, очень представительным, с каменными шарами на столбах; дальше она плавно огибала лужайку с узором из аккуратно подстриженных на зиму растений.

Через эти кованые ворота мы с ним смотрели на дом, который, по словам Гедеона, раньше или позже должен стать нашим. Дом был сравнительно новый, построенный после смерти королевы Анны, ужасно большой – по четыре окна справа и слева от двери, – и тяжеловесный. Восемь окон внизу, восемь на втором этаже, а над ними еще ряд окошек в выступах на скате крыши (Гедеон сказал, что там будут комнаты для слуг). Перед дверью каменное крыльцо и каменный помост, тоже со ступенями, чтобы легче было садиться в седло. В сторону от дома уходил сад, снаружи огороженный каменной стеной. Отдельно стояла круглая башня-голубятня.