Книга Золотое проклятье, страница 33 – Мэри Уэбб

И в тот день, когда мы с братом проезжали мимо, я возьми и скажи:

— Гедеон, почему этот дом так не похож на другие?

— Дом как дом, ничего особенного.

— Да нет же, другого такого ты не найдешь. Он такой, будто камень для него привезли из лучшего мира! – крикнула я. – И дерево для него рубили в райском лесу!

— Господи, Пру, ты бредишь, – сказал он. – Угомонись, не то тебя примут за бесноватую и макнут в пруд.

Я умолкла. Мы подъехали к «Кружке сидра», завели наших вьючных животных под навес к их собратьям, а сами пошли на рынок раскладывать свой товар.

Рынок был устроен под открытым небом на мощеной площади возле церкви. Каждый торговал в своей палатке, а между палатками высились стопки сыров. У нескольких пожилых женщин в скромных шалях и простых белых капорах на прилавках лежало то же, что и у нас: масло, яйца и птица. По случаю скорого Рождества один прилавок был целиком отдан имбирным пряникам, а другой сладким пирожкам. Еще был прилавок с летними широкополыми капорами, прилавок с игрушками и прилавок с разными милыми безделицами вроде коралловых бус, фарфоровых кошечек, обувных пряжек и расшитых бисером дамских сумочек. Очень нарядная и праздничная картина! Прибавьте сюда остролист и омелу, солнечно-желтые головки сыра и фигурные пряники, такие же коричневые и липнущие к рукам, как почки на каштане.

Мясник стоял в открытом дверном проеме своей лавки на краю рыночной площади и громко зазывал покупателей, размахивая блестящим ножом (в первый миг можно было подумать, что нас атакуют французы и он изготовился встретить врагов как герой). Одна женщина продавала горячую картошку с жареными свиными потрохами. Горшечник устроил что-то вроде торгов с молотка: каждый раз, когда на башне били часы, он разбивал какую-нибудь плошку и в мгновение ока доставал из-за спины точно такую же на потеху публике. Потом на площадь высыпали ряженые и позабавили нас своими шутками и прибаутками. Представьте весь этот шум – крики торговцев и ряженых, грохот разбитых горшков, мычание коров и блеяние овец на скотном рынке по соседству, бой часов через каждые тридцать минут – только представьте себе весь этот несмолкаемый веселый шум!

Закончив торговлю, мы пошли в «Кружку сидра» перекусить. Снаружи сидело с десяток стариков, хотя на улице было очень холодно. Должно быть, бедняги умирали от жажды: каждый держал в руке большую оловянную кружку, и все вместе надсадно пели:

Ох уж и пели! Кто в лес, кто по дрова. Я подумала, что мистер Бегилди страшно возмутился бы, услышь он этот нестройный хор: сам-то Бегилди, выстукивая мелодию на кремневых пластинах, всегда следил за чистотой звука – терпеть не мог фальшивых нот.

Когда мы поравнялись со старцами, кружки замерли в воздухе и пение враз прекратилось. Все сидели с раскрытыми ртами и таращились на меня, точно куклы, которые остались без кукловода посреди представления (к тому времени мода на кукольные балаганы докатилась и до нас). Сидели рядком на лавке перед трактиром, подставляя морозному солнцу свои старые, красные, в синих прожилках лица с неподвижными испуганными глазами. Мы прошли вдоль скамьи к входу. Стариковские головы медленно повернулись, провожая нас косыми взглядами поверх оловянных кружек. Так вертят головой совята, когда в страхе следят за тобой.