Книга Золотое проклятье, страница 32 – Мэри Уэбб

Мы ехали по узкой улочке, и люди начали высовываться из окон – поглядеть, что там за шум.

— Тише ты! – приструнил меня Гедеон. – Не смейся во все горло. А то голосишь, как кулик на болоте.

— Кулик – очень славный товарищ, с ним не соскучишься, и голос у него очень даже приятный. Мне по душе твое сравнение, братец.

Мне все было здесь по душе. Что-то особенное было здесь, в Лаллингфорде, отчего даже воздух казался иным и солнце светило ярче и приветливее. Отчего это так, я не знала. Обычное тихое место, хотя не настолько тихое, как теперь. Теперь многие стремятся уехать в большой город, а в дни моей молодости люди со всей округи стекались в маленькие торговые городки, которые часто находились за много миль от их дома. Так или иначе, место было тихое, спокойное, но здесь никогда не возникло бы мысли о мертвом, могильном покое, не то что в Сарне. Вдоль единственной широкой улицы стояли черно-белые дома c выступами наверху, со щипцами на крыше и с большими полукруглыми окнами лавок на первом этаже; перед каждым домом имелся маленький садик. Улица вела к церкви – длинной и низкой, зато с высоким красивым шпилем. В тени церкви располагался большой и удобный трактир; на его красной вывеске была нарисована синяя кружка с сидром; на окнах висели красные занавески, а в зимнее время стекла вспыхивали от огня в камине. Своей близостью к церкви трактир словно бы возвещал, что совесть его хозяина чиста, эль не разбавлен и никому не нальют сверх меры, полезной для здоровья. Насчет последнего обещания я, честно сказать, усомнилась.

В воскресный день окна всех лавок завешивались белым полотнищем – на лавку словно бы надевали фартук, и торговое заведение выглядело скромно и благочестиво. Лавки в городке можно было по пальцам перечесть, двух одинаковых по набору товаров вы бы там не нашли, поэтому никто не бегал по городу с мыслью купить что-нибудь подешевле.

Скажем, в «Зеленой жестянке» была бакалея, разные катушки и шпульки, горшки и кастрюли. Имелись тут лавка пивная и лавка мясная и даже лавка пекаря, потому как Лаллингфорд желал идти в ногу со временем, хотя далеко не все подобные городки могли похвастаться булочной, ведь тогда редко кто сам не пек хлеб у себя дома. В кожевенной лавке продавали сапоги и упряжь. Лавка портного открывалась на зиму и закрывалась на лето, когда хозяин переезжал с места на место, предлагая свои услуги. Была в Лаллингфорде и кузница, куда зимними сумерками, после занятий с учительницей, бежали местные мальчуганы – просили позволить им отогреть руки и заодно испечь на углях каштаны или картошку. Весело в кузне! Искры летят, огонь гудит, и тепло разливается по телу, прогревает тебя насквозь, до самого нутра, и все это даром, ни денег, ни отработки от тебя за это не требуют. Как в любви.

Близ кузницы стояли в ряд небольшие дома, и в одном из них жил ткач. Он тоже, как и портной, летом странствовал по разным местам; а если позволяла погода, мог податься в деревню даже зимой. Но в стужу он сидел в своем теплом уютном домике и слушал завывание ветра, который несся от гор на севере к горам на юге. Я никогда не могла объяснить, чем этот домик пленял меня с самого детства. Ну да, палисадник, дорожка из красного кирпича, дубовый забор и кусты лаванды по бокам от дорожки. Перед дверью три каменные, чисто побеленные ступени. Оконце с мелким переплетом и прозрачными стеклышками, ни одного бутылочного! Прямо над ним другое окно. За домом сад на склоне, внизу луг. Окно гостиной смотрело на сад, и луг, и горы. (Я знала, потому что однажды, еще при жизни старого ткача, заходила в дом передать чью-то просьбу.) Спереди дом обвивал виноград, ужасно старый, корявый. Виноград – редкость в местах с суровыми зимами, но городок был укрыт горами, и дом ткача был обращен лицом на юг, вот лоза и разрослась. Хотя в прохладное лето виноград не всегда созревал до готовности, в удачные годы хозяин собирал спелые, налитые грозди. И этот виноград, и лаванда, и ласковые тени на узкой зеленой лужайке перед домом, и пышный куст сирени у входа; и большой ткацкий стан посреди гостиной, где так уютно горел огонь в камине, отражаясь на латунных деталях и медной посуде; и весь этот дом изнутри и снаружи – все, все здесь было таким, что я не могла пройти мимо и не вздохнуть от зависти и щемящей тоски. Помню, я даже завидовала упитанным дроздам, весело скакавшим на лужайке. Дом ткача манил меня, как небеса манят несчастного грешника, уставшего скитаться и месить ногами грязь.