Книга Золотое проклятье, страница 27 – Мэри Уэбб

Пока я об этом думала, ко мне вновь невесть откуда пришло то счастливое чувство – проникло мне в сердце, словно семечко от яблока любви.

В своем рассказе я мало внимания обращаю на время. Когда в сердце смятение, что значит время? Да ничего! Разве станет жених, истосковавшийся по своей любимой, слушать голос стража за дверью, который твердит, что время его истекло? А умирающему на заре разве есть дело, какое время будет на часах, когда солнце взойдет высоко, если взойдет оно не для него? И когда мы, горемычные, пытаемся устоять против всех и вся в этом мире в надежде победить и обрести наконец-то покой (или то, что мы почитаем покоем в своих мечтах), когда мы измождены и растеряны, как затравленный зверь на арене, – мы забываем про время. Так незаметно минуло четыре года, и, хотя в мире много чего произошло, у нас все оставалось по-прежнему.

До нас доходили слухи о битвах за морем и беспорядках в стране. Французы вторглись в Россию да там и остались, лишь единицы вернулись домой.

Наконец в один золотой летний вечер в наши края прискакал гонец на взмыленном коне и объявил о великой победе при Ватерлоо. Но Гедеон больше обрадовался другой вести, которая пришла в том же году, – вести о пошлине на ввоз в страну хлеба.

— Налей-ка мне кружку нашего эля, Пру, – крикнул он, как только вернулся с рынка и рассказал мне об этом. – О такой новости можно только мечтать! Еще два-три года, и мы разбогатеем. Надо больше земли отвести под пшеницу. Я знал, что не прогадаю с пшеницей, но на такую удачу и не надеялся. Когда Каллард принес мне эту весть, я чуть не рухнул за своим прилавком. «Разрази меня гром! Неужто? Иностранцев заставят платить за ввоз зерна?» – «То-то и оно! – отвечает Каллард. – Значит, зерна в стране будет меньше, как пить дать, и зерно вздорожает, как пить дать!» – «Что цена на пшеницу поднимется, я знал наперед, – говорю я ему. – Но от властей подмоги не ждал, врать не буду!» И на радостях я… Угадай, что я сделал, Пру. Ты не поверишь. Позвал Калларда в «Кружку сидра» и хорошо угостил. Совсем ополоумел от радости! Нам теперь нужно только одно – пахать и пахать. Нам обоим!

Так что жизнь впереди обещала быть еще тяжелее, чем в минувшие четыре года, когда мы не разгибали спины от рассвета до заката, да и после заката – при неверном, таинственном свете фонаря из роговых пластин. Мне было бы легче, если бы все делалось не только ради денег, если бы я могла хоть немного обновить наш старый дом, а Гедеон хоть немного старался бы привести в лучший вид ферму. Но ничего этого не было и в помине. Никаких лишних трат и работа до упаду – нужно выжать из фермы все, что возможно, и после бросить ее!

Я так сильно вытянулась, что у мамы появился новый повод заламывать руки. Сама она была маленькая, миссис Бегилди, Джансис и большинство местных женщин тоже, из чего мама делала вывод, что женщине полагается быть малорослой. А я все росла и росла, к тому же сильно исхудала (еще бы не исхудать с такой работой, когда и поесть толком некогда!), и мама говорила, что я возвышаюсь, как тополь в мелколесье или длинная камышина на озере. С тех пор я привыкла стыдиться не только своего главного недостатка, но и большого роста, и так продолжалось, покуда… Но не буду забегать вперед.