Книга Золотое проклятье, страница 24 – Мэри Уэбб

Я чувствовала себя важной леди, разгуливая в будний день в своем лучшем наряде. Мне нечасто случалось отлынивать от работы, а впереди таких случаев будет, я знала, все меньше. Поэтому я была рада вдвойне, что Гедеон велел мне учиться: хотя бы раз в неделю я на целых полдня освобожусь от работы.

Налетел ветерок, и листья стали слизывать тишину, как язычки зверушек, лакающих воду. Облака в вышине напоминали кружево на мамином свадебном платье, и месяц над водой был зеленый, цвета молодого букового листа. А под водной гладью виднелся другой месяц, и другие облака, чуть менее кружевные, и темный перст церковного шпиля – едва различимый, призрачный, указующий через все озеро прямо на нас.

Мама услышала, что я вошла, и подняла глаза. Она шила пыльник.

— Какая ты стала большая, Пру! Каждый раз удивляюсь, когда входишь в дверь, – сказала мама. – А ведь тебе нет еще и шестнадцати!

Я спросила, где теперь Гедеон.

— Косит при луне. Ну что за парень! Работает до седьмого пота, будто кто за ним гонится.

— За погостом месяц уже садится, мама. Ему хочешь не хочешь придется бросить работу.

Я пошла на луг. За день брат накосил, как взрослый мужик. Он обтер косу пучком травы и наточил, прежде чем убрать до завтра. (Я видела, пока шла к нему.) Хорошо было идти по влажным темным валкам – хорошо и немного грустно. Мне вспомнилось все, что Гедеон взвалил на себя, и стало жаль его.

— Идем ужинать, Гедеон, – сказала я.

— Фу ты! Подкралась в темноте, как привидение в своем черном платье, только лицо белеет…

Потом он, видимо, напомнил себе обо всем, что еще надо сделать, и устроил мне допрос.

— Птицу заперла на ночь?

— Нет.

— Так иди скорей, давно пора было. Силки проверила?

— Нет. Я думала, ты сам.

— Когда я кошу, у меня ни на что другое времени нет, кроме работы, которая тебе не по силам.

— Ее немало.

— Когда запрешь птицу и проверишь силки, можешь сходить на озеро и поставить две-три донки на ночь. Мне еще надо до ужина кое-что спилить.

— Да как же я все успею? И не умею я ставить донки! – сказала я, чуть не плача. Время было позднее, я устала, а пока все переделаешь, начнется новый день, новая работа.

— У нас с тобой уговор или нет?

— Уговор, Гедеон.

— Ну так исполняй!

Бродя взад-вперед вокруг дома, где мама уже легла спать и куда Гедеон еще не думал возвращаться, я почувствовала себя страшно одиноко. Неужели нет пути полегче и покороче, чтобы стать феей из сказки? И тут меня вдруг осенило. Странно, что эта мысль не пришла мне в голову раньше, хотя раньше я не очень-то и беспокоилась из-за своей заячьей губы. По-моему, человек чаще всего начинает о чем-то таком беспокоиться, только когда понимает, что это беспокоит других. Если бы наша праматерь Ева появилась на свет с заячьей губой, ее бы это нисколько не беспокоило, я уверена, пока Адам не взглянул бы на нее с сомнением, а Господь Бог не нахмурил брови, заметив в своем творении досадный изъян.

Мысль была такая: почему бы мне, которая жаждала исцелиться, не сделать то же, что делали здешние жители в старину – а подчас и в мое время. Я вот о чем. В пору возмущения воды в Сарнмире, каковое случается каждый год в месяце августе, надо надеть белую рубаху и зайти в озеро на глазах у всех. Люди верили, что наше возмущение воды – это то же самое, что наблюдалось в библейской Вифезде^[15], и хотя вода у нас не имеет такой целительной силы, чтобы из года в год сокрушать любую болезнь (все-таки Сарн не Святая земля, где чудеса случались чуть ли не ежедневно), тем не менее раз в семь лет сарнская вода могла исцелить человека, если болезнь его не была смертельной. Перед погружением следует усердно поститься, а заходя в воду, читать древние молитвы, очень чудны́е на наш теперешний слух. Молитвы я могла бы заучить, когда овладею чтением: они все имелись в старинной книге, которая хранилась у пастора в ризнице. Он не то чтобы верил в них и не то чтобы вовсе не верил, скорее, просто хранил эту книгу как диковинную редкость.