Книга Золотое проклятье, страница 25 – Мэри Уэбб

Сильнее всего меня смущало требование совершить обряд прилюдно. Нужно совсем потерять стыд, чтобы выставить себя перед всеми в подобном виде, точно я какая-то распутница в одной простыне на голое тело или ведьма, которую приговорили к испытанию водой. И когда я заикнулась об этом маме с Гедеоном, они, понятное дело, воспротивились.

— Что? – фыркнул Гедеон. – Выставить себя на посмешище перед тремя сотнями людей? Нанялась бы сразу в балаган и показывала себя за деньги. «Толстуха Пру»!

— Только я не толстуха.

— Какая разница! На тебя будут показывать пальцем от Сарна до Лаллингфорда, от Плаша до Брамтона. У всех на виду идти в воду, будто паршивая нищенка без гроша за душой! Знаешь, что люди скажут? «Намедни сестрица Сарна обмакнулась в озеро, как делали в старину больные бедняки, потому что Сарн жалеет денег на фельдшера, не говоря уж о докторе». На рынке все будут смеяться у меня за спиной. Выбрось эту глупость из головы, не вздумай срамить меня! Лучше брала бы пример с мамы – напекла бы к ярмарке мятных кексов да приготовила пряного эля побольше. Глядишь, и денег бы заработала.

— И то верно, моя милая, – сказала мама, – Сарн дело говорит. И денег заработаешь, и в глазах у тебя прояснится, а то ты словно не видишь ничего, кроме своей заботы. Ведь со смерти отца еще двух месяцев не прошло. Сама подумай, каково было бы несчастной вдове всенародно получить упрек за то, что дочка ее родилась с заячьей губой.

Она снова принялась ломать руки, и я знала, что вот-вот услышу ее вечную жалобную песню, поэтому сразу сдалась.

— Обещай, что никогда не сделаешь этого, Пру! – грозно приказал Гедеон.

— Обещаю не делать в этом году, а на будущее зарекаться не стану.

— Упрямства тебе не занимать, Пру, но обещаешь ты или нет – не смей этого делать, ни нынче, ни потом, никогда в жизни!

— Ну, коли не в жизни, то уж и не в смерти, – ответила я. – Если я заслужу небеса, то перерожусь заново и буду прекрасной, как озерная лилия. А если не заслужу и попаду в ад, я тысячу раз продам свою душу, но куплю себе красивое личико и буду радоваться ему, несмотря на вечное проклятие!

Я ринулась на чердак и там долго плакала.

В конце концов тишина и одиночество успокоили меня, и я отворила ставень. Окно смотрело на сад. Под окном росло большое грушевое дерево, и его крона доставала до чердака. Я вынула вязанье из сумочки. Разговор о возмущении воды я затеяла в субботу после чая. Недельная работа была почти вся уже сделана. На мне было выходное платье, и сумочка к нему очень шла. Из чердачного окна я смотрела на зелень деревьев, вдыхала, вместе с дуновением свежего ветра, запах скошенной травы вперемешку с медовыми ароматами шиповника и таволги и слушала песни черных дроздов вблизи и вдали. Когда дрозды были далеко, их голос едва можно было распознать в птичьем хоре – в общем гомоне всех этих пеночек, коноплянок, овсянок, синичек, вьюрков и щеглов. Это как полотно, сотканное из множества нитей, среди которых есть одна самая главная, золотая. Я слушала птиц и отдыхала душой.

Мне пришло на ум, что, может быть, такова и любовь – когда среди множества разноцветных нитей есть одна драгоценная, из чистого золота.

Над чердаком была соломенная кровля, и под ее свесами лепились гнезда – ласточки непрерывно щебетали и сновали туда-сюда. Чердачное окно помещалось в высоком щипце; крыша с одной стороны круто спускалась к земле, а над коньком торчала длинная труба. На чердаке среди балок устроили гнездо дикие пчелы, и оттуда доносилось их тихое сонное гудение; утром и вечером пчелы ровной линией тянулись к озеру за водой. В общем, на чердаке было очень покойно. И в безлюдном саду обитали лишь легкие тени от яблонь; и на ближних лугах никого – Гедеон ушел на дальний покос копнить (мне тоже не мешало бы этим заняться). И вдруг, сама не знаю с чего, меня охватило какое-то небывалое блаженство, ничего подобного прежде со мной не случалось. Это не имело отношения к религии – не то было чувство, какое испытываешь на проповеди от божественных слов Писания. Нет, что-то иное, необъяснимое. Словно неведомое существо, все из света, внезапно явилось ко мне откуда-то издалека и прижалось к моей груди. И в тот же миг все вокруг чудесно преобразилось, похорошело, как будто самый воздух стал другой. Так иногда бывает наутро после дождя, перед погожим днем, про который скажут: «В такой денек и кукушка попадет в рай». Только тут дело было не в погоде, а в чем-то совсем особенном. В чем – я не спрашивала. Когда поползень возвращается на свое дерево, он не спрашивает, кто посадил это дерево и каким именем его зовут люди. Для поползня его дерево – это всё. Вот что я чувствовала. Потом, когда я научилась читать Библию, я прочла: