Книга Золотое проклятье, страница 127 – Мэри Уэбб

После жары посидеть в прохладе на кухне было приятно. На каменных плитках пола лежали солнечные пятна; наполовину отцветшая сирень за открытым окном источала упоительный аромат, и с каждым вдохом в тебя вливалась бодрящая свежесть.

За окном мелькнула чья-то тень, и в дверь тихонько постучали. Мне сразу вспомнился тот день, когда Джансис убежала с дальней фермы и по снегам пришла под нашу дверь. Я открыла. И вправду Джансис! Белая как привидение, она едва держалась на ногах, прислонясь к дверному косяку. Она была закутана в шаль, и мне показалось, что под шалью у нее спрятан ребеночек, совсем крошечный, не больше куклы.

— Господи, Джансис! – вскричала я. – Откуда ты, как ты здесь очутилась?

Но она смотрела мимо меня, без кровинки в лице, с блуждающим взором, точно русалка из старинных сказаний, которая высматривает своего возлюбленного в царстве смертных.

Джансис ни слова мне не сказала, даже не взглянула на меня. И на Тивви не взглянула. Нас не было для нее в ту минуту. Она лишь тихо скользнула внутрь – так зимой соскальзывает с горы облачко тумана, так летом облетает с дерева цвет, так поднимается со дна озера Белая женщина. На ней было платье, которое она надевала по праздникам, измятое, рваное, но все еще белое, и, хотя оно чуть меньше шло к ее светлому облику, чем голубое, вместе с белой шалью оно производило удивительное, неземное впечатление – словно бесплотный дух вплыл по воздуху в нашу кухню.

Она упала к ногам Гедеона и положила ребенка на пол перед ним. Гедеон сидел за столом в большом кресле. Уставленный кушаньями стол, Гедеон во главе стола и Джансис у ног Гедеона – все это напомнило мне библейский рассказ, как одна несчастная женщина просила о чем-то Иисуса, когда тот трапезничал, и получила отказ, и сказала Ему, что даже псам дают крохи со стола господ^[58]. И чудилось мне, будто наш старый дубовый стол ломится от благих даров жизни – тут и сладкие плоды любви, и простой хлеб ежедневных добрых дел, и бездонный сосуд для утоления всякой жажды, и соль, дабы придать вкус жизни, и множество мелких радостей, которые делают жизнь приятной и счастливой. И Гедеон вкушает от сих благ, Сарн из Сарна, хозяин на этом пиру. В его власти сказать: «Утешься, я щедрой рукой положу угощение на твою тарелку и до краев наполню твою кружку!» Или не дать ничего.

Джансис стояла на коленях в круге яркого света. Она была как снежинка, застигнутая оттепелью. Еще миг – и растает. Я вспомнила тот разговор в молочне, когда она примчалась к нам с надеждой услышать от Гедеона о скорой свадьбе. Вспомнила, как от всей души желала ей счастья в ту ночь, когда Бегилди отправился на поиски «седьмого ребенка». Вспомнила, как она шла мне навстречу между двумя белыми волами, словно прекрасная дама из давно минувших времен, и как она пела «Зеленую тропинку» в Рождество, когда убежала с фермы Гримбла, и как позеленело ее лицо от бутылочного стекла в окне, и как она вечно просила: «О, давайте играть в „Зеленую тропинку!“»

Все, что она когда-то говорила и делала, незримо окружало ее, пока она стояла на коленях с поникшей головой, с рассы́павшимися по плечам золотистыми волосами. Рядом с очень темным и одетым во все темное Гедеоном смертельно бледная, бело-золотая Джансис еще больше походила на гостью из нездешнего мира, как и ее дитя, тоже в белом, с желтоватым пушком на головке, которую приоткрыл сбившийся край пелены. Ничего общего с Гедеоном! Ребенок был словно ненастоящий, подменыш, волшебное дитя эльфов, возникшее летней полночью на лепестке белой лилии. Ах, столь неземного младенца я никогда в жизни не видела! Я прислонилась к косяку, по моему лицу катились слезы. Чтобы не разрыдаться в голос, я обещала себе накормить Джансис всем самым вкусным, как только закончится эта пытка; я угощу ее яичком из-под курицы серой бойцовой породы – эти яйца стоили кучу денег, но Джансис и сама была драгоценная птица! Не знаю, почему мне так хотелось, чтобы Джансис съела его, хотя обычное яйцо ничем не хуже, да и крупнее. Я обещала себе, что хорошенько помою ребеночка, а то его будто вываляли в золе. И… ох, боже ты мой!.. уж я не пожалею для него молочка, и застелю старую камышовую люльку, и сошью одеяльце, и буду выносить его, сытого и сонного, сладко спать на солнышке. Ничего, скоро он у меня оживет, перестанет смотреть так ужасно печально, точно глубокий старик, который все знает про этот мир и не находит в нем ничего хорошего. Мне хотелось увидеть его с большим красивым мячом из золотых первоцветов… Меж тем Тивви раскрывши рот сидела бок о бок с Гедеоном и в страхе таращилась, словно перед ней явился призрак.