Книга Золотое проклятье, страница 128 – Мэри Уэбб

А Гедеон превратился в каменное изваяние. В его лице не было ни жалости, ни гнева, совсем ничего. Казалось, для него все прошло и быльем поросло. Как старая сказка, которую он давно позабыл. В той сказке Джансис отводилась главная роль, но почему, кто она такая и что с ней приключилось, он уже вспомнить не мог. Если бы она пришла к нему раньше, ну хоть в Рождество, возможно, он бы ее поколотил, не в силах сдержать своей ярости. Но после, возможно, расцеловал бы. Теперь же не бил и не любил.

Все его чувство к ней умерло в огне той сентябрьской ночи, и грех отца пал на голову бедной девочки: когда Гедеон наконец посмотрел на нее, он увидел свои горящие скирды, а в ее голубых глазах – отблески бешеного огня, точно сполохи ночной грозы на утренней чистой лазури. И ничего другого она теперь для него не значила. Хотя ненависть к Бегилди никуда не делась, к его дочери Гедеон не испытывал ни ненависти, ни страсти, ни желания, ни тем паче любви. Его мечтами завладела мисс Дорабелла, его тело утоляло свой голод в объятиях Тивви. Для Джансис места уже не осталось.

Гедеон молча сидел в нашей старой кухне, такой безмолвной и в то же время наполненной шепотами – памятью обо всех живших тут Сарнах, от Тимоти с молнией в крови до нашего отца, упавшего здесь замертво после очередной вспышки гнева. Я подумала о маме, которая день за днем пряла здесь, стрекоча, как маленький козодой-полуночник. Подумала о всех женщинах нашего рода и о себе – о проклятии, обрекшем меня на рабский труд. Еще подумала, что проклятие подобно липучей луговой смолевке: заманивает к себе на пир, соблазняет яствами, но гляди! – не на пир попадешь, а в западню. Тебя поймают, и свяжут, и не дадут больше шагу ступить, не отпустят из плена. От лилейника у дорожки доносился тяжелый приторный запах, какой бывает в комнате с покойником. Хоть бы Джансис поскорей что-нибудь сказала и прервала молчание, к добру или к худу, мысленно взмолилась я, чтобы я могла позаботиться о ребенке. Но Джансис не говорила ни слова, и этому не видно было конца. Снаружи озеро Сарнмир стояло у меня перед глазами, точно зеркало в раме из драгоценных зеленых камней. И ни звука, только птицы поют на разные голоса вблизи и вдали да жужжит залетевшая в кухню пчела – пометалась по кухне и, недовольная, ринулась прочь.

Наконец Джансис подняла голову и посмотрела на Гедеона.

— Сарн! – сказала она и вновь повторила: – Сарн!

У меня возникло такое чувство, будто в комнате у нас над головой собралось много слушателей и все сбились в тесный круг, точно лепестки белого пиона, желая услышать, что выйдет из этой встречи.

Джансис сжала руки, заглядывая в лицо Гедеона своими голубыми глазами, словно решила на время отставить ребенка в сторону и сперва говорить только за себя, а уж после и за него.

— Ты помнишь, Сарн, как мы играли у озера в конкеры большими бело-розовыми ракушками и ты почти всегда у меня выигрывал? А помнишь, как я просила поиграть в «Зеленую тропинку»?

Ее слабый голос на миг умолк, и тут случилось невероятное: я услыхала далекий хор. Незримый хор подхватил слова старинной хороводной песни и пропел ее от начала до конца, разбившись на голоса, по обычаю нашего края. У нас если кто умел петь, всегда вел в хоре свою голосовую партию – любовь к музыке в природе здешних людей. Я слышала высокие звонкие переливы, и низкие перекаты басов, и вторивших им альтов и теноров, которые на разные лады обыгрывали каждую фразу, так что простая песня превращалась в песнопение – в моление о Джансис. Голоса звучали где-то вдали, приглушенно, но их было множество.