Книга Маяк на улице Рамбла, страница 72 – Льюк Оливерас

С легкой дрожью в руках Агнес распечатала конверт и обнаружила внутри краткое и откровенное письмо. Пьер не был литератором или поэтом, способным пробудить эмоции стихами и рифмой, свойственным эпохе Возрождения, поэтому лаконичность его письма девушку не удивила. В тишине она снова и снова перечитывала эти строки:

Моя дорогая Агнес!

Ты даже не представляешь, как сильно я по тебе тоскую и каким огромным мне кажется расстояние между нами. Эти месяцы оказались сложнее, чем я предполагал, как дома, так и вдали от тебя. Я скучаю по тебе каждую секунду, а семейные хлопоты лишь усиливают одиночество, которое я ощущаю вдали от твоих поцелуев и любви.

Софи постепенно приходит в себя, но, поборов зависимость, к которой ее принудили, она стала ужасно бояться покидать дом. Она опасается, что ее могут снова похитить, и я очень обеспокоен ее психическим состоянием. В нашей деревне едва ли найдется толковый врач, способный помочь жителям: судя по его природным данным и образованию, он явно не в силах решать проблемы психического здоровья. Поэтому мне не остается ничего другого, кроме как отложить свое возвращение ради блага моей любимой сестры. Верю, ты поймешь, любовь моя. Ты, как никто другой, знаешь, через что нам приходится пройти. В довершение всего в прошлом месяце заболела наша мама. Лихорадка приковала ее к постели, и мне приходится заниматься семейными вопросами, а также работать несколько часов в местном клубе. Опыт работы официантом позволил мне оказывать финансовую поддержку семье. Я уверен, что эта задержка не продлится дольше пары месяцев. Я планирую вернуться после рождественских праздников, не позднее. Обещаю сделать все возможное для того, чтобы так оно и случилось.

Пожалуйста, передай от меня привет своим родным и Атилио. Прошу, подожди меня еще немного.

Навеки твой,

Пьер

Агнес перечитывала слова «навеки твой» до тех пор, пока вечернее солнце не поглотила теплая барселонская ночь. Дело было не в том, что ей придется ждать еще какое-то время, а в пустоте, которая возникла у нее в душе от слов любимого.

А что, если он не вернется? Что, если им не суждено быть вместе? Терзая себя этими догадками, она поняла, что любовь, недостижимая и далекая, может довести до безумия.

В одном она была уверена: Пьер – ее судьба, без него в жизни не было смысла. Но то, как сильно она по нему скучала, сбивало ее с толку.

Справляться с такой любовью становилось невыносимо трудно.

Несмотря на удушающую, привычную для августовской Барселоны жару, на площади Каталонии собралось более двух тысяч работниц, одетых в белое и в свою обычную заводскую форму. Большинство пришли со своими дочерьми. Этот митинг стал результатом событий, которые назревали в течение нескольких месяцев, и в тот день всеобщее недовольство наконец выплеснулось на улицы.

Льюисет, Атилио и все посетители киоска наблюдали за происходящим издалека и ожидали дальнейшего развития событий. Это был важный день; среди собравшихся в киоске заметили Исаака Понса с доном Рамоном, которые понимали, что после почти пятинедельной забастовки что-то назревает.

Требования бастующих были простыми: сократить рабочий день с одиннадцати до девяти часов и улучшить условия труда, которые были откровенно кабальными. В первую очередь недовольство захлестнуло текстильную отрасль, и особенно женщин, которые зарабатывали почти в два раза меньше мужчин и были сыты по горло необходимостью сносить все трудности молча.