Книга Маяк на улице Рамбла, страница 231 – Льюк Оливерас

В течение нескольких минут молодые люди целовались – то нежно, то яростно и страстно. Этот сбивчивый ритм закружил их в водовороте чувств, и вынырнув из него, они поняли, что будут любить друг друга, несмотря ни на что.

В начале пятидесятых годов желания и любовь по-прежнему казались вечными.

Жоан Делафонт оставил ненадолго рабочий пост, чтобы подойти к киоску с напитками и перевести дух. Вернувшись живым с войны, этот высококлассный механик был вынужден работать сборщиком платы за стулья, которые стояли на Рамбле Каналетас. После того, как он лишился левой руки в жестокой рукопашной схватке, никто не хотел давать ему второй шанс. Лишь его двоюродный брат, имевший лицензию на временную аренду стульев, сжалился над бойцом, который сделал все возможное для защиты республиканских идеалов.

Эта услуга по прокату стульев для отдыха существовала в Сьюдад-Кондаль с конца восемнадцатого века. Со временем неудобные плетеные сиденья сменились более комфортными, а их наличие зависело от погоды и сезона. Если стоял лютый мороз, никому и в голову не приходило сидеть на главном бульваре Барселоны. Наблюдать за жизнью, предаваясь сладкому искусству ничегонеделания, было занятием не для всех. Вместо того чтобы мерзнуть, люди предпочитали укрываться в теплых домах. И все же из года в год стулья вновь появлялись на Рамбле Каналетас, а местные жители и туристы постепенно стали привыкать к такому времяпрепровождению.

Во время войны бизнесу пришлось нелегко, но с возвращением нормальной жизни он возродился, наполнив барселонский бульвар особой живой атмосферой.

Оставался всего час до того, как жители этого квартала должны были прервать свой рабочий день и отправиться домой на обед. В то время любая экономия – даже одной жалкой песеты – была вполне оправданна, поэтому Жоан мог присматривать за стульями из киоска и быстро подойти, если требовалось произвести расчет.

С сигареткой, болтавшейся в уголке губ, напоминавших хирургический шов, сборщик совершил свой первый за день обход. По правде говоря, он обычно останавливался два-три раза у киоска, чтобы хоть как-то разогнать скуку.

— Льюис, дружище, налей-ка мне стопочку «Калисая», – бросил сборщик, не отрывая взгляда от свежей газеты, которую кто-то из посетителей оставил на барной стойке.

Прежде чем хозяин киоска успел налить ему выпивку, король стульев попросил разрешения забрать себе газету:

— Не против, если полистаю?

— Да ради бога. Понятия не имею, чья она.

Жоан начал читать заголовки и не заметил ни выпивку, которую поставил на барную стойку официант, ни двух знакомых, расположившихся всего в паре метрах от него. Это были Жифре Льоренс, муж Хозефины – одной из цветочниц с Рамблы Цветов, – и Микель Рекасенс, владелец мясной лавки на рынке Бокерия. Оба завсегдатая сетовали на то, во что превратилась Рамбла и вся Барселона.

— Всего двенадцать лет прошло с момента нашей капитуляции, а они уже отхватили себе местечко и на Рамбле. Кто бы мог подумать, что когда-то это была улица кафе, культуры и современности… – с горечью размышлял Льоренс.

— И не говори. Сейчас здесь больше духа франкизма, чем в учебнике самого каудильо. Мы докатились до того, что теперь важнее иметь родственников, лояльных режиму, нежели быть коренным барселонцем, родившимся недалеко от Рамблы, – вторил другу Рекасенс. – На рынке, например, и слова на каталанском не услышишь. Словно то, что мы учили с детства, теперь проклято. У меня нет проблем с испанским, мой отец был из Мурсии, но, черт возьми, бояться за свою шкуру из-за родного языка – это уже перебор.