Книга Маяк на улице Рамбла, страница 232 – Льюк Оливерас

— И не дай бог, если какое-то словцо вырвется в церкви. Священники, как водится, себе на уме и служат тому, кто больше даст. Бессовестные, чтоб им пусто было.

Жоан Делафонт вскоре присоединился к этим любителям поворчать.

— Теперь выходит, что вы двое собрались менять мир. Хватит брюзжать, у вас хотя бы все конечности на месте, – съязвил сборщик стульев. В конце концов, им не оставалось ничего другого, кроме как жаловаться шепотом, чтобы снять стресс.

— Проблем и так выше крыши, а тут еще и это… А ты что думаешь, Льюис? Ты ведь, честно говоря, последний, кто поддерживает традиции. Остальные кафе и заведения на Канелетас и ниже по Рамбле больше похожи на таблао^[35] фламенко и бордели, чем на мнимый Париж нашей молодости. Вот это, черт побери, было по-настоящему великолепно, просто восхитительно.

— Теперь ты либо лоялен режиму, либо даже в бордель не можешь наведаться. Все подчинено ханжеству Пакито и его легиону священников. Ну и ущербный же у нас диктатор…

— Еще один Наполеон, который всех долбит, потому что его самого жизнь задолбала, – бросил Жоан, заказывая еще одну стопку «Калисая» у хозяина киоска.

Льюис, который ждал своей очереди высказаться, пытался быть дипломатичным. Вдруг мимо будет проходить агент тайной полиции, услышит какую-нибудь фразу, и его заведению придет конец:

— Проблема в том, что мы все устали сражаться впустую. Проигрыш в войне стал тяжелым ударом. Придется адаптироваться и ждать лучших времен.

— Что ж, если все зависит от смерти генералиссимуса, то можем посидеть и подождать, – сказал Микель Рекасенс, сделав Льюису знак подать ему с другом по паре стопок «Калисая».

— Если буржуазия не стала бы поддерживать режим, все было бы иначе. Но, как и всегда, когда дело касается их кошелька, они тут же ссут в штаны, а затягивать потуже пояс приходится тем, кто пашет до седьмого пота.

Трое мужчин на мгновение замолкли, погрузившись в мысли о своей тяжкой доле.

— Те, кто с Пасео-де-Грасия, и правда наложили в штаны из-за того, что случилось в тридцать шестом году^[36]. И раз уж они не знают, как избежать новой войны, то подставляют другую щеку вместо того, чтобы рубить правду-матку, – повышая голос, промолвил Жифре Льоренс.

— Будем честны, сеньоры, у нас отняли Рамблу. Теперь она обустроена так, чтобы франкисты чувствовали себя как дома, плевать они хотели на народ. Это отвратительное и тошнотворное порождение режима, – с вызовом заявил Жоан, поправляя рубашку, прикрывавшую его культю.

— Старайтесь не повышать голос, мы с вами не в «Лисео». Чтобы выжить, нужно понимать, когда можно говорить откровенно, а когда стоит промолчать. Если не привлекать к себе внимания, бояться нечего, – высказался Льюис.

— Но как же, черт возьми, хочется кричать! Только мы, коренные жители, еще пытаемся хоть что-то изменить. Пусть это и тщетные попытки, но уже хоть что-то… – не унимался Жифре.

— Да нас же никто не слушает! Или ты думаешь, у нас есть право голоса хоть в чем-то, что происходит в этом городе? Смотри, что творится с проклятым электричеством уже который день. Оно то появляется, то исчезает, а винят во всем гидроэлектростанцию в Рибагорсане. Ты считаешь, в современном городе так живут? Думаешь, в Нью-Йорке, Париже и Милане страдают от того же? Да даже в Мадриде нет такого беспредела.