Книга Убежище, страница 41 – Эдит Уортон

Она испугалась, что сын заболел. Ее охватила нервная дрожь, и она положила руку на ручку двери, шепча: «Дик!»

Шепот раздался громом в тишине, но ответа не было, и, выждав, она позвала снова. С каждым окликом тишина казалась все глубже; она смыкалась вокруг матери, загадочная, непроницаемая. Сердце билось короткими испуганными рывками; еще миг, и она закричит. Она сделала резкий вдох и повернула ручку двери.

Внешняя комната, личный кабинет Дика с красным ковром и креслами, озаренная приятным светом лампы, была пуста. Последний раз, когда мать была здесь, присутствовали также Дэрроу и Клеманс Верни, и мать сидела, укрывшись за сосудом с кипятком, и наблюдала за ними. Сейчас она выждала миг, и ее потряс слабый звук, донесшийся откуда-то еще; бесшумно проскользнув по паркету, она открыла дверь и встала на пороге рабочего зала. Здесь висели газовые лампы в зеленых абажурах, бросая круги света на огромный чертежный стол посредине. Стол и пол усеивали беспорядочно разбросанные бумаги — изорванные синьки, мятые кальки, содранные с кульманов во внезапном порыве разрушения; и среди этого хаоса, положив руки на стол и уронив на них голову, сидел Дик Пейтон.

Он будто не услышал шагов матери, и она стояла, глядя на него. Новый страх сжал грудь.

— Дик! — воскликнула она. — Дик!

Он вскочил и уставился на нее мутным взглядом. Но постепенно взгляд прояснился и в глазах загорелся свет узнавания.

— Ты пришла… Ты пришла… — Он протянул к ней руки; и она мгновенно приняла его в свои объятия, как в убежище.

— Я тебе нужна? — шепнула она, обнимая сына.

Он поднял на нее взгляд — усталый, запыхавшийся, сияющий чистым светом бегуна у финиша.

— Я знал, милая мама! — сказал он, странно улыбаясь, и ее сердце подпрыгнуло: она поняла.

Руки соскользнули с шеи сына, и она стояла, опираясь на него, робея до глубины души от только что сделанного открытия. Ибо, возможно, сын пока не хотел, чтобы она знала, что именно для него совершила.

Но он по-детски обнял ее, повел, усадил на один из жестких стульев между столами, а сам упал на колени на голый пол и зарылся лицом ей в ноги. Она сидела неподвижно, чувствуя тепло головы сына, и, едва касаясь, гладила его по волосам.

Какое-то время они оба молчали; потом он поднял голову и посмотрел на мать:

— Ты, конечно, знаешь, что со мной произошло.

Мать отпрянула, не желая вторгаться в жизнь сына хоть на волос дальше, чем он готов ее пустить. Она перевела взор с него на разбросанные по столу чертежи.

— Ты отказался от участия? — спросила она.

— Да… И более того.

Он поднялся с колен, волна эмоций схлынула, но в новообретенном спокойствии он стал еще ближе к матери, чем раньше в потрясении первого момента.

— Я сначала не знал, о многом ли тебе удалось догадаться, — тихо продолжал он. — Я пожалел, что показал тебе письмо Дэрроу; но не очень беспокоился, не думал, что ты заподозришь… что я способен этим воспользоваться. Я только недавно понял, что ты знаешь все. — Он взглянул на нее с улыбкой. — Я сам еще не знаю, как это понял, потому что ты просто замечательно умеешь скрывать свои мысли и ни разу не выдала себя ничем. Я просто почувствовал это по какой-то близости… как будто я не мог от тебя никуда деться… О, по временам мне казалось — лучше бы тебя не было поблизости… Когда я пытался отвернуться от тебя и посмотреть на дело с точки зрения других людей. Но ты всегда была рядом… Тебя не удавалось отпугнуть. И я устал от попыток оправдываться и переубеждать тебя. Ты не хотела никуда деваться, но и ближе не подходила. Только стояла и смотрела на все, что я делаю.

Он прервался и беспокойно зашагал вдоль длинной комнаты. Вернулся, подтянул стул и с глубоким вздохом опустился на него:

— Ты знаешь, сначала мне это было ужасно ненавистно. Я хотел, чтобы меня оставили в покое, дали выработать собственное понимание вещей. Если бы ты сказала хоть слово… Если бы ты попыталась на меня повлиять… Чары разрушились бы. Но только потому, что настоящая ты держалась поодаль и не пыталась вмешиваться или допытываться, другая ты, та, которая у меня в душе, словно держала еще крепче. Я не знаю, как тебе сказать… У меня в голове все перемешалось… но все, что ты говорила и делала давным-давно, мне все время вспоминалось, снова и снова, и вставало стеной между мной и тем, что я хотел сделать, глядело на меня без слов, как старые друзья, которых я бросил. И наконец я уже просто не мог терпеть. Я боролся до сегодняшней ночи, но когда пришел заканчивать работу, ты опять была тут как тут… и вдруг, уж не знаю как, стала уже не препятствием, но убежищем… И я спрятался в твоих объятиях, как раньше, когда у меня были нелады в школе.

Он снова нашел руками ее руки и опустил голову ей на плечо, как ребенок.

— Ты знаешь, я ужасно слабый и глупый, — закончил он, — я не стою тех усилий, что ты затратила, борясь за меня. Но я хочу, чтобы ты знала: все это сделала ты… Если бы ты хоть на миг дала слабину, я бы ушел под воду… И уже никогда не выплыл бы живым.