Книга Убежище, страница 38 – Эдит Уортон

Кейт сама проснулась рано, и когда спустилась вниз, ей казалось, что полдня уже прошло. Она впервые почувствовала ужасную пустоту в доме. Даже при самых длительных отлучках Дика что-то от него оставалось в комнатах: тончайшая пыль воспоминаний и ассоциаций, которой нужна была только искра материнской мысли, чтобы сложиться в осязаемый образ сына. Но теперь он словно изъял себя полностью, разорвав каждое волоконце, которым его жизнь соединялась с жизнью матери. Где раньше ощущалось его присутствие, теперь была лишь углубленная пустота; матери казалось, что из ее дома ушел совершенно чужой человек.

Миссис Пейтон бесцельно бродила из комнаты в комнату, пытаясь привыкнуть к их безлюдью. Она и раньше знавала подобное одиночество — в те годы, когда у большинства женщин сердце полно до краев; но то было давно, и одиночество тогда было не абсолютным — ведь Кейт надеялась, что оно еще заполнится чем-нибудь. Родился сын; ее жизнь обрела полноту; но теперь прилив опять отхлынул, и ей осталось только разглядывать голую бесплодную полосу ушедших лет. Потерянных! Вот смертельная боль, удар, от которого не излечиться. Ее вера и надежда были всего лишь болотными огнями, заманившими ее в пустыню, а ее любовь — тщеславной громадой, воздвигнутой на зыбучих песках.

Обходя дом, она пришла наконец в кабинет Дика наверху. Эта комната была полна его детством. Мать могла проследить всю жизнь сына по милым старым памяткам и остаткам детства, учебникам на забитых книгами полках, школьным фотографиям и спортивным кубкам университетских лет в коллекции более недавних сокровищ. Все его победы и поражения, восторги и дурачества оставили след в пестром хаосе этой теплой тесной комнаты. Везде мать видела касания собственной руки, отзвуки собственных шагов. Это она, она одна держала ключ от лабиринта, она одна могла проложить сыну путь сквозь сомнения и противоречия его прошлого; и душа ее восстала против мысли, что будущее сына больше не в ее власти. Мать упала на потертый стул и спрятала лицо в куче бумаг на письменном столе.

Этот день запечатлелся у Кейт в памяти как длинная череда бесцельных часов: тупиков времени, заканчивающихся глухой стеной бездействия.

Ближе к обеду она вспомнила, что обещала знакомым ужинать с ними и поехать в оперу. Сперва ей показалось, что это соприкосновение с жизнью будет невыносимым; потом у нее не хватило духу запереться наедине со своим горем. В конце концов она поплыла по течению внешних событий, машинально проживая рутину дня и почти не осознавая происходящего.

Когда спустились сумерки, она сидела в гостиной. Принесли вечернюю газету, и беглый взгляд матери упал на абзац, будто напечатанный более броским шрифтом, чем все остальные. Заголовок гласил: «Новый музей скульптуры», а в заметке говорилось: «Художники и архитекторы — члены конкурсной комиссии — начнут рассмотрение проектов нового музея в понедельник, а завтра последний день, когда можно сдать чертежи. Конкурс вызывает живой интерес у публики, так как место, выбранное для нового здания, и необычно большая сумма, выделенная городом на строительство, предоставляют редкую возможность для демонстрации архитектурных талантов».

Мать откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Словно пробили часы, громко и неумолимо, отмечая, что истек некий невозвратимый срок. Ее охватило внезапное желание найти сына, упасть на колени и умолять его; одно из тех физических наваждений, для борьбы с которыми приходится напрягать мышцы тела, а не только мысли ума. Один раз мать даже вскочила — позвонить слуге, чтобы ей вызвали кеб; но вновь опустилась в кресло, дыша тяжело, как после схватки, и сжимая подлокотники, чтобы удержаться на месте.