Книга Жена Моцарта, страница 73 – Елена Лабрус

— Она его презирала, а он купил её квартиру? — удивилась я.

— Давно? — ещё больше удивился и удивил своим интересом Бринн.

— Когда же это было, — постучала мама пальцами, припоминая. — Года три или четыре назад.

— Бабушка умерла, когда мне было тринадцать, — напомнила я.

— Квартира ещё простояла года полтора. Мы так ничего из неё и не вывезли, — вздохнула она.

— А почему не вывезли?

Я вспомнила, как любила приезжать в ту квартиру, заставленную старой мебелью и незаконченными картинами на мольбертах ещё при бабушкиной жизни. Да и потом, когда душа требовала чего-то незыблемого: вернуться в детство, в запах скипидара и малинового варенья, в уют оплывших свечей в больших подсвечниках и плюшевых пледов. Свернуться клубком в большом бабушкином кресле и поплакать. Я очень жалела, что бабушкину квартиру продали.

— Граф Шувалов предложил её купить именно так, со всеми бабушкины набросками, книгами, вещами и мебелью, сразу как она умерла. Пожалуй, это было его единственное условие, — пожала плечами мама, словно тогда ей не показалось это странным, а сейчас она даже не знала, как ответить на мой вопрос. — Она всё же была довольно талантлива, а он известный ценитель живописи и меценат. Он за её наследие приплатил и очень настаивал.

Дальше она могла не продолжать. Для моего жадного отца, что всегда недолюбливал тёщу, и она отвечала ему взаимностью, это, наверное, был главный аргумент: граф приплатил. И, скорее всего, сильно переплатил. Отец, наверняка, не мог упустить возможность нагреть руки. Ещё один плюс: не пришлось возиться с бабушкиным хламом. Хотя мама, отдать ей должное, долго сопротивлялась.

Так эти деньги и пошли прахом, добавила я от себя, ведь отец вложил их в чужой разрушенный особняк, подсунутый Моцартом. Отец так трясся над наследием своей семьи Мелецких, и так пренебрежительно обращался с прошлым Глебовых-Стешневых, что поделом ему.

А вообще, ну его. Хорошо, что он был в командировке.

— Андрей Ильич время от времени приносит мне то какие-то бабушкины наброски — помочь определить в каком году они могли быть сделаны, то страницы дневника — уточнить о ком, например, она могла сказать: «У этой Г. всегда была жопа на два унитаза, никогда не упустит возможность успеть и там и сям». Ты же знаешь, как она была остра на язык, — улыбнулась мама и воровато оглянулась в сторону отцовского кабинета, понизив голос: — Только, будь добра, детка, не говори отцу. Не хочу, чтобы он знал, что кому-то действительно интересны бабушкины бумаги. Уверена, отец бы просто вывез всё это на помойку и сжёг.

— Уверяю тебя, мама, он будет последним человеком, который что-то узнает от меня, — прижала я к груди руку. — Скажи, а ты слышала про её подругу? Она к сожалению, рано умерла, но, кажется, была замужем за каким-то лордом. Очень красивая, светловолосая, яркая, озорная, непоседливая. Бабушка рассказывала мне в детстве, — слегка приврала я об источнике своих сведений, — но тогда я не догадалась узнать даже её имени.

Мама подумала и покачала головой.

— Нет, детка. К сожалению, я такую не знала. Мама родила меня поздно, уже после тридцати, а всё, что она рассказывала тебе, явно случилось ещё до её замужества, при мне она те годы отчего-то никогда не вспоминала.

— А почему тебя интересует граф Шувалов? — повернулась я, когда Бринн, что всё это время слушал нас молча, протянул исписанный детскими каракулями лист.