Книга Жена Моцарта, страница 148 – Елена Лабрус

Но, кроме этого свою ложь красноволосая стервь подкрепила документами, откровенно сказав, что ей было нетрудно их сделать.

— Вот сука! — подскочил я, забыв про Бринна, кажется, всё же докопавшись до истины. — Я знаю, чего она ждёт. Того, что и озвучил адвокат, — расхаживал я по залу. — Она ждёт, что я первый подам на развод. И этим подпишу себе приговор.

— Почему? — подал голос Антон.

— Потому что этим признаю наш брак законным. Она же прекрасно знает, что свидетельство о браке фальшивое. Но рассчитывает на то, что в гневе на неё, на абсурдность чёртовой ситуации, дурацких законов и ёбаных бумажек, я сам себя зарою. И она так искусно будит во мне этот гнев. Я же до сих пор телевизор не могу нормально посмотреть. Сколько эфирного времени она оплатила под это говно? И меня каждый раз одолевают репортёры с вопросом: буду ли я подавать на развод.

— А ты не хочешь дать интервью и всю эту ложь опровергнуть?

— Конечно, нет. Пока нам это только на руку.

Он непонимающе развёл руками.

— Сразу видно, что ты мальчик из хорошей семьи, хоть и не полной, — усмехнулся я, намеренно сделав это уточнение. И, конечно, увидел, что вот теперь свои красивые зубки он сжал. — Не умеешь ни махать кулаками, ни бить противника его же оружием, ни идти на компромиссы и вступать в выгодный союз с бывшим врагом.

— Ты ещё что-то хочешь предложить Шувалову?

— У-у-у, дружочек мой, — я похлопал его по плечу. — Если бы я всё всем рассказывал, то имел бы куда меньше врагов. Многих из них, я бы просто не успел завести — меня бы уже давно прикопали.

— Но я же не все.

— Нет, брат мой, — резко стиснул я в сгибе локтя его длинную шею, — но передай своему папаше, что он не получит даже щепки от той доски, что ты выволок из музея. Ван Эйк? Так же зовут того голландского мазилу?

— Я не… — затрепыхался он. Но я только сильнее сжал руку, заставив его задыхаться.

— И никогда не пытайся мне врать.

Я разжал руку и толкнул его к столу.

— Я не врал, — выкашливал он слова, упёршись в столешницу руками.

— Тогда ты ещё больший идиот, чем я думал. Я ждал, ты нарисуешь ему письмо с номерами там же, сразу в Лондоне. С твоей фотографической памятью это же как два пальца об асфальт. Но вижу, папаша был не уверен, что сумеет разгадать шифр, решил, что лучше возьмёт в оборот тебя, и ты, его младший сын, добрый чувствительный и падкий на ласку мальчик, принесёшь всё, что ему надо, — я развёл руками. — А он не промах, отдать ему должное, наш папаша. Только теперь не знаю, радоваться ли, что он не сдох. Вести войну против собственного отца ну никак не входило в мои планы!

Впрочем, как и ссориться с президентом, но это была совсем другая история.

— Он нам не враг! — наконец отцепился Бринн от стола.

— Если бы я думал иначе, то не поделился бы с ним печенью, — глядя в покрасневшие глаза Антона, покачал головой. — Жалкое зрелище.

— Да пусть! Пусть я жалок. Куда уж мне до великого Моцарта! Только знаешь, выбирая между Шуваловым и отцом, я бы лучше отдал картины отцу.

— А я бы, знаешь, кому отдал? — скривился я. — Вальду. Его вдове. Его детям. Вот так действительно лучше. И законно. И справедливо.

— Так что же не отдал?

— Кто тебе это сказал? — усмехнулся я.

— Но ты же…

— Что? — приподнял я бровь.

— Я видел черновик. Ты отдал ему правильные номера.