Книга Жена Моцарта, страница 147 – Елена Лабрус

— Нашего отца! — подскочил Бринн как ужаленный.

Хм… А вот это уже было интересно.

— Ты не имел право распоряжаться этими номерами единолично! Не имел права отдавать графу Шувалову ничего!

И тут у меня возникла масса вопросов. Это почему же не имел? И с чего Антон взял, что краденное принадлежит отцу? И не собрался ли он претендовать, как минимум, на половину, раз был его сыном? Но все они осыпались как старая побелка со стены, когда я понял откуда ноги растут у этой его воинственной горячности. И у дурного настроения. И с какого хера были все эти разброд и шатания в его неокрепшем уме.

Мне стало так смешно, что я потёр руками лицо и заржал.

— Серьёзно? — спросил сквозь смех. — А ты знаешь, на какую-то долю секунды я ведь и правда поверил Эльке, будто ты был рад, что я не выйду, потому что решил попытать счастья с Женькой. Будто ты решил, что тебе и правда что-то светит с моей женой.

— С какой из? — с вызовом вскинул он подбородок.

Я скривился, словно он нечаянно наступил в дерьмо, отпустил неловкую шутку или пустил газы.

— У меня одна жена, — едва сдержался я, чтобы не поделиться с братом как я благодарен эту сраному миру за неё, и за то, что она ждёт ребёнка.

Не сейчас. Ведь парень и правда запутался. Но совсем не в своих бабах (и я, конечно, не Женьку имею в виду), а в своих клятвах.

Злость, обида, чувство вины, гнёт данных обещаний…

Элька знала, о чём говорит.

Но этот его неожиданный выпад вдруг натолкнул меня на ещё одну мысль, которую я чуть не упустил в суматохе последних дней.

«Самолёт, новые документы, новое имя, Швейцария — всё это было не сложно, Сергей, — скривилась Евангелина. — Но это противоречило моим планам…»

Моё имя… Да, на него выписано чёртово свидетельство о браке, его полощут в СМИ как грязное бельё, и не в планах этой залупоголовой суки было его менять.

Но никто не умел так нагло выдавать правду, маскируя её под ложь.

И декламировать ложь, выкручивая руки правде.

Например, предъявить моё письмо, вырвав фразы из контекста.

Даже если она его не подделала, а сохранила, порвав на мосту не моё, а, например, своё письмо, что она написала мне, то всё равно не дала прочитать полностью Женьке, иначе моя девочка знала бы чем оно заканчивалось:

«Ты не должна садиться в этот самолёт, если то, как я представляю свою семейную жизнь тебе чуждо. Ты должна бежать от меня без оглядки и не приезжать совсем, если не уверена, что сможешь терпеть меня всю оставшуюся жизнь, а на меньшее я не согласен. И ты можешь меня не дождаться: если вдруг по дороге я встречу кого-то смелее, интереснее, отважнее тебя —  я надену кольцо на палец ей. Такой уж у меня характер: я всегда выбираю самое лучшее».

Конечно, тогда мои слова просто метили в её самые слабые места — тщеславие и самоуверенность. Ну кто мог быть прекраснее, бесстрашнее и умнее Евангелины Неберо? Это же смешно. И, конечно, она не испугается.

Она и не испугалась. И того, что я её подловил, не может мне простить.

Но сейчас, спустя время, эти слова звучали ещё обиднее.

Ведь я действительно нашёл ту, что была лучше.

Той, что лучше, наотмашь хлестанув правдой, она повторила слово в слово то, что сказал я, вырывая из груди сердце. Использовала как оружие против меня же. По её расчёту моя девочка не должна была меня простить. Если бы не была самой лучшей.