Онлайн книга «Психотомия»
|
В любом веке и в любом городе, где бы Платон ни заметал следы, он чувствовал на затылке взгляд… Взгляд того, кто неустанно за ним зрит. * * * Они смотрели друг на друга, стоя лицом к лицу. Один – в запачканном кровью хирургическом халате, с трясущимися от ярости и изнеможения руками. Другой – в идеально отутюженном кителе, спокойно и невозмутимо опирался на трость, склонив на плечо подрагивающую голову. На Платона смотрело его собственное лицо. Та же желтоватая кожа, те же глубоко посаженные глаза, тот же высокий лоб. Но на этом лице не было ни усталости, ни гнева, ни милосердия. Лишь беспристрастная, ледяная пустота. Только правый уголок рта был чуть опущен, придавая лицу маску лёгкой надменности, на крупной голове, которая из-за слабой, тонкой шеи качалась, будто спелый плод на ветке. А под брючиной у этого большеголового франта в кителе скрывалась нога. Не такая, как правая, здоровая, а постоянно волочившаяся, двигавшаяся как-то нехотя, с запозданием, будто не поспевала за остальным телом. Хромота. Вечная, неустранимая, с самого рождения. Так оно и повелось с тех времён. Находил Платон птицу с перебитым крылом и садился с ней в укромном углу за пещерой. Двумя руками, тёплыми и крепкими, выправлял кость, ловя её под тонкой, пернатой шкуркой. Привязывал крыло к ровной щепке сыромятным ремешком и отпускал на волю. А вот поранился соплеменник, распоровший ногу на охоте. Так Платон раскалил на огне тонкий кремнёвый скребок, двумя пальцами раздвинул края раны да прижигал раскалённым камнем. Плоть противно шипела, пахло горелым мясом, но кровь остановилась. Загноится старая рана у кого-нибудь? Тогда Платон в ладонях сухие листья пахучей травы мельчил, перед тем рану промывал, а затем засыпал этим порошком, перевязывая её страдальцу широким листом. А Фома всё это время сидел поодаль на камне, поджав свою хромую ногу и болтая скошенной набок головой. Он не мог делать того, что делал Платон, – его пальцы были слабы и не слушались. Но тогда брал он заострённую кость и давай водить ею по мягкому песчанику, выцарапывая кривые линии – одну, другую, третью… Вправляет ли Платон вывихнутую руку ребёнка, тянет ли младенца из тяжело дышащей матери или оттирает пену со рта бьющегося в тряске путника, то всегда слышит за спиной ровный, монотонный царапающий звук. Оборачивается – а там Фома. Сидит, не мигая, смотрит на него пустыми глазами и царапает, царапает, царапает… То на глине, то на камне, то на папирусе. Ведёт счёт каждому его движению, каждому крику, каждой капле крови. Но не всегда Платон его мог заметить – просто знал, буквально спинным мозгом чувствовал, что всегда Фома рядом: наблюдает, смотрит за ним. Вот Платон, главный лекарь римского валетудинария, под покровом ночи закапывает тело легионера, не пережившего его мятежного скальпеля. А на краю соснового бора, в лунной тени, стоит фигура в плаще. Не шелохнётся сначала, а потом дёрнется и растворяется, заковыляв обратно в темноту. Вот в Константинополе Платон, придворный лекарь, сжигает свиток с рецептом, отправившим на тот свет сестру викария. А в арочном проёме в башне напротив, в струящемся дыму ладана, мелькает тёмная ряса. Глубокий капюшон скрывает лицо, и только наклонённая вбок голова выдаёт знакомый недуг. |