Книга Психотомия, страница 79 – Игорь Артюхов

Самым неприятным для главврача было работать с родственниками. Мать Никиты в это время смеялась на кухне со своим новым гражданским супругом – тем самым лысым мужчиной. Но во время разговора она почему-то поёжилась, отвела взгляд и провела рукой по животу. В её сознании всплыло воспоминание из молодости: как она пришла к гинекологу, как вручила ему пачку грязных послеразвалочных купюр в девяностые и как, вытирая слёзы, взобралась на кровать Рахманова.

— Полно тебе рыдать, родишь ещё, дорогая, всякое бывает, – потрогав себя за кадык, женским голосом произнёс Платон Игоревич. В том воспоминании он смотрел на молодую, «зелёную» мать глазами гинеколога, накрывавшего стерильный стол с необходимым инструментарием.

* * *

Раньше, конечно, было всё намного проще. Дрогнула рука и неудачное кровопускание омрачалось смертью знатного вельможи? Но и только-то. Платон тихо отправлял тело на бальзамирование, указав в папирусе причиной «смерть от гнева богов». Египетские бальзамисты получали двойную плату и давали клятву молчания в обмен на сохранение собственной жизни. Всё на том и заканчивалось.

В Риме же он просто подкидывал тело легионера, не пережившего его мятежного скальпеля, к груде павших после неудачной стычки с германцами. А в докладе центуриону значилось: «Пал в бою смертью героя» – и никаких вопросов.

При басилевсе в священной Византии неудачное лечение он запросто перекладывал на конкурента-лекаря – нашёптывал императору о сглазе или порче по наущению персов, подкупивших врачевателя при дворе, и дело было в шляпе. Точнее, тело бедолаги-целителя прямо на виселице.

В эпоху Возрождения стало сложнее – приходилось задействовать побольше народу. Платон подкупал дюжину свидетелей, чтобы те указали на аптекаря, снабдившего больного «не теми травами». Но деньги имели свойство заканчиваться, и он уединялся и проникал в чужое сознание так, что несчастный аптекарь сам брал вину на себя. А при любой иной хирургической неудаче Платон объявлял, что у покойного обнаружилась редчайшая аномалия строения, описанная в доселе неизвестном труде великого Галена. И пока он произносил перед родственниками и судьями свою отчаянную, скорбную речь, то буквально задыхался от запаха книжной пыли. Она, где-то в библиотечных стеллажах, по мановению его воли поднималась со страниц трудов великого учёного, складываясь в новые буквы.

В Викторианскую эпоху люди начали плодить документы, словно плесень: протоколы, отчёты, акты. Особенно англичане стали слишком много общаться и слишком много записывать. Человеческая память сделалась надёжней, а деньги перестали работать так, как прежде. Слишком много глаз видело, слишком много умов сохраняло образы, слишком много ушей слышало крики больного. Платон мог подкупить гробовщика, чтобы тот закопал тело без лишних вопросов, но уже не мог купить молчание целого госпиталя, видевшего, как пациент ещё вчера бодро ходил по коридорам.

Смерть от передозировки лауданума? Платон выводил в графе «причина»: «Внутренняя травма ввиду нервной горячки». Переборщил с эфиром? Внезапный сердечный паралич. Повредил крупный сосуд? Увечья от разбойника, несовместимые с жизнью.

Вымарывать, подделывать, подкупать – всё это было возможно, но только если держишь в уме целую бухгалтерию смерти, где каждый промах требовал своего, тщательно выверенного шифра. Здесь уже нельзя было просто по велению сознания менять буквы в книге регистрации усопших. Реальность приходилось переписывать заново, подгонять и сшивать грубыми нитками, которые могли расползтись в любой момент. И расползтись не сами собой, ведь кое-кто мог за них потянуть.