Книга Психотомия, страница 62 – Игорь Артюхов

Венцом ритуала становился благодарственный ужин в его квартире, из которой предварительно нужно было «изгнать» соседа в общагу. Порошковое вино в пластиковых стаканчиках, еда из столовой, перенесённая в контейнерах, фоновая музыка. А затем – дело техники. Под влиянием алкоголя и размягчённой признательностью души «обладательницы таланта» он переходил к последнему акту милосердия на поскрипывавшей панцирной койке. Дарил ей не только признание её ума, но и оправдание её красоты.

Правда, у этого миссионерства постепенно обнаружилась и обратная сторона. Никита стремительно превращался в персонажа фоновых разговоров. Не сказать чтобы каких-то осуждающе-негативных, но уже без того восторга, который воображал себе он сам. Парни с белой завистью кидали ему «уважуху», но вот девушки… Девушки из потока, которые «подтягивали» его по латыни, патанатомии и гигиене, теперь, встречая в длинной очереди в столовой, сдержанно улыбались и отводили глаза. Со временем в их приветственных улыбках вместо признательности Тхоржевский всё чаще видел отстранённую неловкость, а разговоры становились всё более формальными, без былой искренности.

Слухи о его «похождениях» стремительно распространялись, что заметно сужало пространство для манёвров, а ручеёк, из которого он вдоволь мог напиться благодарностью, медленно, но уверенно иссыхал. Однажды, буквально в один день подойдя к нескольким девушкам по отдельности, он, не успев открыть рот, услышал беззлобное, но насмешливое: «О, здарова, герой-любовник!». Внутри Тхоржевского сразу обрывалась какая-то струна, и ни о каком настрое «дарить любовь» речь уже не могла пойти.

В тот день Никиту взбесило всё: вечно продавленная койка с цветастым бельём, стол, заваленный конспектами, и запах чужих духов, буквально въевшийся в стены. Одаривать заботой становилось всё сложнее. Приходилось тратить последние деньги на ночные клубы и бары или брать паузу на несколько месяцев, дожидаясь «новой крови» – совершеннолетних первокурсниц. Всё это начинало приедаться. В глазах своих «благодетельниц» он всё чаще видел не живой интерес, а усталую, небрежную готовность провести очередной вечер.

Под конец учёбы Никита уже физически не мог смотреть на женщин, но при этом выпустился с двусмысленным статусом «вечного бабника». Поэтому распирающую пустоту нагулявшийся Тхоржевский начал заполнять кое-чем другим. Нейрохирургией.

Тхоржевский после ординатуры с полной ответственностью погрузился в мир субдуральных гематом, компрессионных переломов позвоночника, вдавленных переломов черепа, громадных опухолей мозга и коварных аневризм. Его буднями стали трепанации, краниотомии, лазерные абляции и спинномозговое шунтирование. Дни складывались в одну длинную, плотно упакованную смену – операционная, обход, записи в историях болезни, снова операционная. Между этим втискивались конференции, разборы случаев, статьи в зарубежных журналах, которые он читал поздно вечером. Для женщин в этом расписании просто не оставалось места операционная заняла собой всё.

Никита Данилович оказался феноменально внимательным врачом. Мог, подобно снайперу, разглядеть на МРТ мельчайшую опухоль. Седые тени снимков будто расступались перед его взором, обнажая поражённые очаги, анатомические аномалии и прочие нейрохирургические «радости». Он умел с первого взгляда отличить свежий ишемический очаг от артефакта, читал ангиографию точно, но при этом бегло, как другие читают утреннюю газету. А ещё никогда не путал сигнал от кавернозной мальформации с обычной гематомой. Там, где когда-то, ещё ординатором, видел просто «что-то тёмное», Тхоржевский теперь, едва бросив взгляд на снимок, уже знал объём, локализацию и примерную тактику хирургического доступа.