Книга Психотомия, страница 145 – Игорь Артюхов

Это ведь очень легко. А что, если и сейчас поступить так же? Нужно просто…

Протасов осёкся. Мысль пришла сама – незваная, как сквозняк. Голос. Его эхо. Тот самый попутчик, что когда-то вёл его, подсказывая и оберегая, сейчас явился бы очень кстати. Но обращаться к нему было всегда не то чтобы боязно… Скорее неловко, осознавая при этом, что цена за очередную услугу может оказаться слишком неподъёмной. Протасов закрыл глаза и будто приоткрыл самого себя нараспашку. Чтобы оно, это нечто вездесущее, но ненавязчивое, увидело открытую дверцу сознания и вошло в него само. Так проверяют языком больной зуб. Но голос решил, что Протасов справится самостоятельно. Не такая уж и экстренная ситуация.

Со следующего дня ректор стал необычайно доступен для прессы, его лицо не сходило с экранов местного ТВ – он то и дело давал интервью и мелькал в сюжетах об открытии корпусов и ремонтах общежитий. Университет зажил жизнью открытых дверей: на заседания приглашались вице-губернаторы и мэры. Секретарь превратилась в упаковщицу, рассылая изящные корзины и дорогие сувениры всем сколько-нибудь значимым фигурам области – от замначальника министерских управлений до врачей-внештатников по фтизиатрии.

В этой суматохе незаметно прошли годы. Максим так и отбывал своё наказание в университете – учился то кое-как, то никак, но исправно получая пятёрки. Но никого это особо не волновало: ни отца, поглощённого административными манёврами; ни мать, всё глубже погружавшуюся в свою параллельную жизнь с любовниками и заграничными конференциями; ни преподавателей, давно выработавших иммунитет к самому существованию Протасова-младшего. Он так и переваливался с семестра в семестр, из курса в курс, пока однажды утром не обнаружил себя на выпускном с дипломом в руках, так и не поняв толком, как именно это с ним произошло.

* * *

Итоговая ведомость сына лежала на столе, аккуратная, с колонками ровных цифр. Протасов пробежался глазами: патологическая анатомия, латынь, биохимия – сплошные пятёрки. Взгляд замедлился, палец медленно пополз по строчкам, останавливаясь на каждой оценке. Чем дальше он двигался, тем неподвижнее становилось его лицо. В уголках глаз собрались мелкие, сухие морщины концентрации, а губы плотно сжались в тонкую, бесцветную нить. Он откинулся в кресле, отодвинув лист, и несколько секунд смотрел в пространство, словно наблюдая, как в воздухе материализуется призрак алой корочки с золотым тиснением.

Когда в кабинет вошли профессора, он не стал ничего объяснять. Просто ткнул тупым концом дорогой авторучки в клетки с высшими баллами по ключевым клиническим дисциплинам.

— Вот здесь, здесь и здесь, – произнёс он ровным, безжизненным голосом. – Исправьте. На тройки!

Преподаватели удивлённо переглянулись, но вопросов не задали.

Выпускной прошёл в идеальном, отточенном годами порядке: построение во дворе, гимн, парадный выход президиума. Леонид Никодимович произносил традиционную речь о долге и чести. А сам выискивал глазами сына, который растворился в толпе: то спрятавшись за чьим-то плечом, то за колонной, стараясь не встречаться ни с кем глазами.

Вечером того же дня он вызвал сына на разговор на кухню, чтобы обсудить с ним дальнейшие перспективы. Максим пришёл, уселся и по обычаю уставился в стену безразличным взглядом в ожидании нотаций. Но внезапно телефон Протасова завибрировал, заставив его замолчать на полуслове. Он расправил плечи и сфокусировал взгляд на экране. Леонид Никодимович поднялся и, выпрямившись строгим офицерским движением, поднёс трубку к уху и, не глядя на сына, быстрыми шагами вышел из квартиры.