Онлайн книга «Психотомия»
|
Но в этот раз наступил полный паралич. Санитарка с ведром не прогремела, телефон на посту не зазвонил, половицы под чьими-то шагами не скрипнули. Весь приёмник, вывернутый наизнанку дневным авралом, погрузился в непробудный сон. Этот контраст и стал самой чудовищной деталью для изнывающего от чувства несправедливости мозга Максима: весь день здесь носились, орали и строчили бумажки, но именно сейчас никто не услышал сдавленный кашель ребёнка в соседней смотровой. И родители тоже хороши! Их долгое молчание казалось Максиму самым необъяснимым, почти противоестественным явлением. Это были те самые «удобные» пациенты – не агрессивные, не истеричные. Те, кто будет покорно стоять в бесконечной очереди, пока очередное хамло выясняет отношения с регистратурой. Но, чёрт возьми, любые другие родители, не видя помощи, через пять минут подняли бы на уши всё отделение, начали бы вышибать двери и орать! А эти… Лишь сидели, всё глубже вжимаясь в пластиковые кресла и отрывисто переговариваясь, будто пугаясь собственного шёпота. Разговор с родителями в кабинете главврача был недолгим. Хозяин кабинета, избегая прямого взгляда, чеканил диагнозы: «сверхмолниеносная форма», «стремительный отёк», «критическая дыхательная недостаточность». Термины звучали как неоспоримые факты, согласно которым спасти мальчика было невозможно даже в условиях стационара. Главврач делал упор на беспрецедентную тяжесть случая, на роковое стечение обстоятельств, не оставлявшее шансов. Под грузом этой информации родители будто физически уменьшились в размерах. Сгорбившись от безвольной опустошённости, они лишь послушно кивали – было ясно, что у них не осталось сил ни на вопросы, ни на требования расследований. Лишь тогда главврач, как бы вскользь, коснулся вопроса о том, почему два с половиной часа к ним никто не подходил. Он объяснил, что в приёмном покое действует жёсткий порядок сортировки. Помощь мгновенно получают те, кто кричит и истекает кровью. Состояние мальчика, по его словам, не имело «красных флагов»: кашель и температура длились третий день, что не предвещало острой патологии. Да, сотрудник допустил упущение, не предупредив об отлучке, – с ним проведут беседу. Но сам этот факт лишь доказывал: угрожающих признаков изначально не было. Ни один медик, видя явную опасность, не оставил бы ребёнка без внимания. Слегка наклонившись вперёд для доверительности, он добавил, что этот случай – удар для всего коллектива. Сыпал терминами о «стремительном отёке тканей» и «безвозвратном окне вмешательства», которые должны были звучать как неоспоримые истины. Сокрушённо качая головой, признал, что не сталкивался с такой молниеносной патологией уже много лет, возводя её в ранг уникальной, роковой тяжести. Аккуратно, будто мимоходом, он вплёл взрывоопасную мысль: если бы драгоценные сутки были выиграны, если бы обращение последовало раньше… Эта мысль, поданная не как обвинение, а как общая разделённая печаль, мягко переложила часть вины на самих родителей, которые, по его логике, тоже могли не сразу сориентироваться в тревожных симптомах. Родители покинули кабинет молча, физически раздавленные случившимся. Главврач понял, что разбираться в суде они не пойдут. Дежурный врач должен был быть не при делах – его никто не разбудил, но это не спасло его от написания объяснительной. За всё отвечает врач. |