Онлайн книга «Психотомия»
|
— Хочу представить вам мою супругу, – его голос, усиленный микрофонами, прорвал оцепенение. – и объявить, что вскоре у нас родится сын! Воцарилась абсолютная тишина. Лица в первых рядах изумлённо застыли – кто-то из преподавателей даже непроизвольно щёлкнул пальцами по дужкам очков, будто пытаясь стряхнуть с линз исказившееся изображение. Но тут тишину прорезали аплодисменты: сначала робкие хлопки, затем нарастающие громовые раскаты. Ректор стоял, сжимая локоть Лиды, и наблюдал, как шок на лицах медленно тает, уступая место вымученным, а где-то даже искренним улыбкам и кивкам одобрения. Усадив жену после мероприятия в машину с водителем, Протасов внутренне сжался пружиной. Он предвкушал грязь в газетах, доносы и перешёптывания за спиной среди преподавательского состава. Но, к удивлению, система даже не поперхнулась. Коллеги, даже самые близкие, с которыми он годами делил и кабинет, и научные труды, ограничились сухими, почти протокольными поздравлениями без каких-либо вопросов. Никто ни единым вздохом, ни скошенными к полу глазами ни разу не намекнул на свежее студенческое прошлое его невесты. Это было похоже на некий молчаливый сговор. Хотя взгляды в первые дни действительно становились странно остекленевшими и задерживались на нём на секунду дольше обычного – будто стесняются сказать, что у него в зубах застрял капустный лист. Собеседники лишь слегка мотали головой, словно отгоняя назойливую муху, и поспешно переводили разговор на ремонт корпусов или учебные программы. Но в коридорах и кулуарах вердикт был вынесен быстро и бесповоротно. Почти все – от лаборантов до бухгалтеров и преподавателей – пришли в беседах к выводу: «Мужик есть мужик. Молодуху подобрал – и молодец!» Конечно же, это было не прямым одобрением. Но осуждающие мысли в духе «не по чину это – сношать студенток, не уровень такого человека» натыкались на стену непререкаемого авторитета ректора. Протасов многим помог, взял на работу, выбивал премии, закрывал глаза на огрехи. И теперь коллектив ответил ему вымученной, но надёжной сдержанностью, которая обернула потенциальный скандал в сугубо личную причуду начальства. * * * Параллельно шли звонки из местной администрации и министерств. Тон был одинаково бодрым, поздравления – стандартными. Все старательно обходили тему мезальянса, акцентируя внимание на «молодце» ректоре и пожелании «совета да любви». Положив трубку после очередного разговора с федеральным чиновником, Леонид Никодимович осознал: система не просто проглотила новость – она её переварила без малейших признаков диспепсии. Он был не пятидесятилетним великовозрастным дураком, впавшим в ребячество. Все признаки свидетельствовали о том, что его сочли важным человеком, который просто поступил так, как посчитал нужным. Протасов не столько полюбил Лиду, сколько привык к её присутствию, как привыкают к фоновому шуму кондиционера в кабинете, необходимому для комфортной работы. Его жизнь почти не изменилась: всё так же плотный, расписанный по минутам график – заседания, командировки, утверждение смет. В этом водовороте Лида стала просто ещё одним пунктом в распорядке, стабильной и предсказуемой деталью быта. Острая злость, рождённая когда-то её шантажом, выветрилась, сменившись спокойным, почти бюрократическим принятием. Важность жены он осознавал прагматично: быть ректором и оставаться холостым – это не просто неприлично, это функциональная уязвимость. На банкетах, в курилках или в неформальных беседах с чиновниками его одиночество было чёрной дырой, помехой для установления доверительных отношений. Общие темы – жёны, дети, быт – всегда служили надёжным социальным клеем, который Протасов наконец-то приобрёл. И они с Лидой сжились, как срастаются два реорганизованных департамента: без особой теплоты, но ради общего функционирования. |