Книга Психотомия, страница 113 – Игорь Артюхов

Пациент: номер 4.

Психотропные препараты, дозировка повышена до 400 мг.

Время введения: 16:30.

Примечание: сознание грубо спутанное. Пациент с трудом удерживает вертикальное положение – стены и мебель служат опорой. Походка неустойчивая, атаксическая. Многократная рвота, в т.ч. без предшествующей тошноты. Тремор распространился на нижние конечности. На обращение откликается с задержкой, взгляд не фиксирует.

Его карьера в университете складывалась так, будто её планировал кто-то другой. Всё происходило само собой будто путь был проложен заранее, а Протасову оставалось лишь безошибочно расслышать голос, зовущий его сквозь тихий щелчок очередной двери. «Fata volentem ducunt, nolentem trahunt».

Латынь он полюбил ещё студентом тактильно, почти физиологически. На первом курсе с изумлением обнаружил, что зазубренные термины – это не абстрактные звуки, а ключи к пониманию организма. Os, ossis – кость. Звук «ос» был твёрдым и округлым, как суставная головка. Musculus – мышца. Шипящее слово само сокращалось на языке. Проговаривая «Corpus vitreum», он на ощупь чувствовал студенистый холод стекловидного тела.

Протасов понял: латынь – это хребет, на который нанизана вся медицина. Он зубрил слова и с трепетом ощущал, как ткани, сосуды и нервы сплетаются в уникальную структуру. Иногда ему казалось, будто за спиной кто-то негромко подсказывает, как именно должны сходиться эти нити. Ровный, безличный голос, знавший правильный порядок вещей, погружал его в жёсткий каркас того всепоглощающего покоя, который дарил мёртвый язык.

Леонид Никодимович не гнался за должностями. Сначала его, студента, «втянули» в профком – он и сам не помнил как. Попросили помочь с конференцией: сперва занести стулья, затем нарисовать стенгазету, а позже и вовсе выступить. На старших курсах он неосторожно громко высказался об устаревших методичках и, не успев выдохнуть, очнулся самым молодым членом учебно-методического совета. Критикуешь – предлагай, и… делай. Так он и шёл вверх по едва заметной карьерной лестнице: аспирант, преподаватель латыни, потом старший преподаватель, доцент. Заведование кафедрой нормальной анатомии само собой прилипло – прежний руководитель так и заявил, что на финальном отрезке жизни не намерен больше терпеть «дебилов-студентов». А дальше, так же незаметно, Протасов оказался в проректорском кресле.

Всё это время он то и дело воевал с системой. Отстоял кафедру реабилитационной курортологии, которую «сверху» велели расформировать. Чиновники говорили, мол, студентам нужна «реальная медицина», а не навыки «массирования стариков в радоновых ваннах». Будучи членом совета при Минобразовании, Протасов не только сохранил кафедру, но и убедил бывшего выпускника-бизнесмена вложиться в ремонт практической базы в одном из санаториев.

Затем под угрозой оказалась лаборатория экспериментальной патофизиологии – её площади планировали отдать под административные нужды. Леонид Никодимович провёл десятки встреч, лично сопровождал комиссии, убеждая изменить решение, и в итоге приказ отменили. Когда же под снос приговорили старое студенческое общежитие, ректор пошёл на открытый конфликт: поднял студсовет, организовал сбор подписей и выбил финансы на реконструкцию.

Понемногу Протасов начал чувствовать себя на своём месте. Физиологически. Всякие сокрушательства по поводу того, что он так и не стал доктором, растворились где-то в вечно напряжённых мозговых сосудах. Он ведь оставался в медицине, просто в другой её ипостаси. Когда он входил в свою приёмную, плечи сами собой расправлялись. Чувство власти над сложным механизмом университета, ответственность за тысячи студентов, возможность покровительствовать талантам – всё это не было тяжким бременем. Протасов ощущал себя дамбой на пути неспокойной, полноводной реки, норовившей утопить будущих врачей в чиновничьем формализме.