Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 51 – Надежда Соколова

Марта вернулась к вечеру, когда солнце уже клонилось к западу — красное, большое, низкое, — и тени стали длинными, и мороз, лёгкий, весенний, тронул землю. Телега была полна — доверху, до краёв, — и я видела банки, бутыли, крынки, кадки, жестянки, — всё, что нужно, всё, что мы просили. Мерин шёл тяжело — он устал, он честно работал, — но ровно, без сбоев. Марта сидела на козлах — усталая, серые от дороги, но довольная, — и волки рядом: Хельге, Свен и Андерс, — с пустыми корзинами из-под шарлоток, и я видела, что они тоже устали, но тоже довольны. Она спрыгнула у калитки — тяжело, с усилием, — и отчиталась, и голос её был ровный, деловой, но в нём была гордость:

— Продала всё. До последней шарлотки. Брали хорошо. Спрашивали, когда ещё будут. Я сказала: «Скоро». Купила тару. Всю, какую нашла. Банок сорок. Бутылей двадцать. Крынок пятнадцать. Кадок пять. Жестянок десять. Хватит на всё лето. Может, больше.

Я обняла её — не думая, не сдерживаясь, — и она не привыкла к объятиям, но не отстранилась. Только пробурчала, и голос её был ворчливый, но в нём было что-то, что я не хотела тревожить:

— Хватит. Не надо. Работать надо.

Мы разгружали телегу до темноты — при свете лампы, при свете фонаря, — и работали молча, тяжело, с тем особым удовольствием, которое бывает, когда делаешь что-то нужное. Банки — в кладовую, на полки, рядами. Бутыли — в холодную, в угол, где стояли прежние. Крынки — на кухню, на полки, под руку. Кадки — в подпол, где было прохладно и темно. Жестянки — в сарай, на гвозди, на полки. Всё по местам, всё учтено, всё посчитано. Марта пересчитала каждую банку, каждую бутыль — вслух, по пальцам, — и я видела, как она запоминает, как она уже думает о том, что будет варить, когда, сколько. Потом села за стол — тяжело, с облегчением, — выпила чаю — горячего, тёмного, с мёдом — и подвела итог, и голос её был спокойный, уверенный:

— Теперь можно варить: варенье, повидло, джем, сидр, уксус. Всё лето. Всю осень. До зимы. И на продажу. И себе.

Я сидела и смотрела на неё. На волков, которые вошли в дом — усталые, но довольные, с пустыми корзинами, с запахом дороги, — и сели у печи, и их жёлтые глаза светились в полумраке, как угли, как что-то, что всегда с нами. На Астрид и Сигрид, которые уже грели котлы — большие, чугунные, тёмные, — потому что знали: тара есть, значит, можно варить, значит, надо начинать, не ждать. На Сальму, которая улыбалась — тихо, спокойно, — и я видела, что она рада, что она здесь, что она часть этого. На Тирру, которая прыгала вокруг корзин — маленькая, быстрая, живая, — и заглядывала в них, и трогала банки, и что-то говорила себе под нос. На Марту, которая сидела за столом — усталая, но довольная, — и считала, и записывала, и строила планы. На Гуннара, который смотрел на неё с чем-то, что было похоже на уважение. На Гвен, которая точила нож и улыбалась — чуть-чуть, одними глазами. На Бертрана, который молчал, но его молчание было полным. На Ивара, который проверял свои инструменты. На Ирму, которая перебирала травы. На Фелину и Мариэль, которые убирали. И я думала: «Вот оно. То, ради чего мы работали. Не просто выживание. Не просто еда. А вот это. Когда тара кончается — и мы едем за новой. Когда шарлотки продаются — и мы покупаем банки. Когда дело растёт. Когда всё работает. Когда мы вместе».