Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 50 – Надежда Соколова

— Тара кончилась. Совсем. Ни одной банки. Ни одной бутыли. Если мы не купим — варить не в чем. А если не варить — нечего продавать. А если нечего продавать — не будет денег. А если не будет денег — не будет ничего.

Я спросила, что она предлагает. Марта подумала — недолго, но вдумчиво, как делала всё, — и ответила, и голос её был ровный, деловой, как у человека, который уже всё решил:

— Ярмарка. В Вельдене. Она уже открылась. Дороги просохли. Я поеду. Возьму волков. И шарлотки. Шарлотки сейчас самое ходовое. Их покупают. Их спрашивают. Если я продам шарлотки — на вырученные деньги куплю тару. Банки. Бутыли. Крынки. Всё, что нужно. Много. Чтобы хватило на всё лето. Чтобы варить и не думать.

Я спросила, справится ли она одна. Она посмотрела на меня — долго, внимательно, — и в её глазах было что-то, что я видела редко: не гордость, не упрямство, а что-то спокойное, твёрдое, как у человека, который знает, что делает. И заверила:

— Я не одна. Я с волками.

Я кивнула — медленно, вдумчиво. Марта всегда была права в таких вещах. Она знала цену деньгам, времени, людям. Если она сказала, что справится — значит, справится.

Мы готовили шарлотки весь вечер и всё утро. Астрид и Сигрид замесили тесто — в двух больших мисках, деревянных, тёмных, — начистили яблоки — крупные, крепкие, привезённые откуда-то с юга, — нарезали, посыпали корицей и сахаром, и запах стоял такой, что кружилась голова. Я пекла вместе с ними — по своему рецепту, по памяти, руками, которые помнили другой мир, другую жизнь, другое время. К утру у нас было двадцать четыре шарлотки — золотистых, тёплых, с яблоками, которые виднелись сквозь тонкое тесто, — и они стояли на столе, на досках, на противнях, и от них шёл пар, и дом наполнялся чем-то, что нельзя купить. Мы уложили их в корзины — ивовые, крепкие, с высокими бортами, — переложили холстиной, укутали, чтобы не остыли в дороге. Марта надела свой лучший передник — чистый, выглаженный, — повязала платок — тёмный, тёплый, — взяла палку — простую, крепкую, — и произнесла, и голос её был спокойный, но в нём было что-то, что я не хотела тревожить:

— Ну, мы поехали.

Она уехала на нашей телеге, запряжённой вороным мерином — тем самым, на котором Гуннар ездил в деревни, — и рядом с ней на козлах сидел Хельге — молчаливый, надёжный, с ножом за поясом, — а Свен и Андерс устроились сзади, между корзинами, и их жёлтые глаза светились в сером утреннем сумраке. Они уехали затемно — когда небо было серым, когда снег казался синим, когда дом ещё спал, — и я стояла на крыльце и смотрела, как телега спускается по холму, как исчезает за поворотом, как тает в сером утреннем сумраке.

День тянулся долго. Мы работали — пекли хлеб, варили похлёбку, чинили одежду, перебирали травы, — но все, и я в том числе, то и дело поглядывали на дорогу. Ждали. Я выходила на крыльцо — по десять раз, не меньше, — и смотрела на поворот, на тракт, на то место, где земля сходится с небом, и ничего не видела, и возвращалась, и снова работала, и снова выходила. Астрид и Сигрид пекли — их руки двигались, но глаза тоже смотрели в окно. Сальма читала — но книга не шла, и она откладывала её. Тирра играла на полу — но то и дело подбегала к окну. Гвен точила нож — вж-ж-ж, вж-ж-ж, — но и она поглядывала на дорогу. Бертран чистил конюшню, но я видела, как он выходит и смотрит. Ивар чистил инструменты, но и он ждал. Ирма перебирала травы, но и она поднимала голову. Гуннар писал, но перо останавливалось. Все ждали. Все смотрели. Все думали.