Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 34 – Надежда Соколова

— Сколько угодно, — пожала я плечами, и голос мой был ровный, спокойный, хотя внутри всё пело, всё ликовало, всё считало. — Если есть мука, сахар, яблоки.

— Мука, сахар, яблоки будут, — уверил он, и в его голосе была не любезность, а обещание, твёрдое, как камень. — Я привезу. Всё, что нужно. Вы печёте — я продаю. Пополам.

Я посмотрела на Астрид и Сигрид, которые стояли в дверях кухни — я не слышала, как они подошли, — и слышали всё. Они смотрели на меня — широко, изумлённо, радостно, — и я видела, как их руки дрожат, как их лица светятся, как что-то в них растёт, что-то, что нельзя купить, что-то, что можно только пережить. Потом Астрид произнесла — и голос её был твёрдый, хотя глаза блестели:

— Мы испечём. Много. Каждый день. Сколько скажете.

— Каждый день, — повторил Готфрид, и в его голосе было что-то, чего я не слышала раньше: не расчёт, а что-то похожее на уважение, на признание, на что-то, что было почти теплом. — Хорошо. Я вернусь через неделю. С мукой, с сахаром, с яблоками. Вы печёте. Я везу.

И он ушёл — быстро, как будто боялся, что передумает, — и дверь закрылась за ним, и в доме стало тихо, и только капель стучала по карнизу, и шарлотка остывала на столе.

Он уехал. Корнелиус — за ним. Две телеги, полные, катили по дороге к тракту — тяжёлые, осевшие, нагруженные так, что оси скрипели, — и снег под колёсами чавкал, оседал, превращался в грязную кашу, и брызги летели в стороны, и солнце — первое весеннее солнце, робкое, низкое, но настоящее, — светило им в спину, и тени от телег тянулись длинные, синие, как что-то, что остаётся после ухода. Я стояла на крыльце — на том самом крыльце, где зимой замерзала за пять минут, где слушала ветер, где смотрела на белое поле, — и смотрела, как они исчезают за поворотом: сначала одна телега, потом вторая, потом только тёмные точки, потом ничего. И снег таял, и капало, и где-то далеко, за холмом, кричала птица — не ворона, а кто-то другой, кто-то, кто вернулся, кто-то, кто знал, что весна. За моей спиной стояли пятнадцать человек. Пятнадцать. И все молчали — не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова были слишком малы для этого мгновения. Потом Тирра сказала — звонко, радостно, по-детски:

— Мы продали всё. И шкуры. И шарлотку.

— Всё, — согласилась я, и голос мой был ровный, но внутри всё пело. — И получили больше, чем просили.

— И он вернётся, — заметила Сальма, и в её голосе была не надежда, а знание, спокойное, твёрдое, как у человека, который научился верить. — Через неделю. С мукой. С сахаром. С яблоками. За шарлотками.

— Вернётся, — кивнула я. — И это — только начало.

Я вернулась в дом. Стол был пуст — банки, бутыли, шкуры уехали, — и пустота была странная, но не грустная: как пустота после праздника, как тишина после музыки, как что-то, что говорит не «конец», а «продолжение». Но на столе осталась шарлотка — надрезанная, с одним куском, который съел Готфрид, — и она остыла, и корочка её стала матовой, и яблоки потемнели по краям, но запах остался: тёплый, сладкий, яблочный, живой. Я отрезала ещё кусок — ножом, тем же самым, — положила на блюдце — маленькое, глиняное, с трещинкой, — и села у окна. За окном таял снег. Капало с крыши — кап, кап, кап, — ровно, мерно, как часы, как метроном, как что-то, что отсчитывает время.