Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 32 – Надежда Соколова

— Мадам, — сказал он, и голос его был низкий, спокойный, без любезности, но и без грубости. — Наслышан. Корнелиус говорит, что вы делаете такое, чего нет ни в столице, ни в Вельдене. Я приехал проверить. Не в обиду вам — я двадцать лет в торговле, и меня трудно удивить.

— Тогда проходите, — кивнула я, и голос мой был ровный, спокойный, хотя внутри всё дрожало. — И попробуйте.

Мы провели их в дом. Астрид уже грела чайник — большой, медный, который шипел и плевался паром, — Сигрид ставила на стол хлеб, сыр, масло, и всё это было просто, обычно, но я видела, как купцы смотрят на это, как оценивают, как запоминают. Я велела достать всё, что у нас было: варенье, повидло, джем, конфитюр, мармелад, сидр. Банки и бутыли встали на стол рядами — золотистые, тёмные, густые, прозрачные, — и свет лампы играл на стекле, и запахи смешивались, и я видела, как Готфрид наклонился, как вдохнул, как что-то дрогнуло в его лице, хотя он пытался это скрыть.

Купцы сели — тяжело, основательно, — и Готфрид долго смотрел на всё это, не трогая, не пробуя, просто глядя, как смотрят на что-то, что нужно понять, разложить, оценить. Потом взял ложку — чистую, деревянную, — и начал пробовать: методично, по очереди, как человек, который знает цену вкусу и не позволяет себе увлечься. Он пробовал варенье — густое, тёмное, с целыми ягодами, — и кивал: коротко, сдержанно. Пробовал повидло — плотное, коричневое, которое можно резать ножом, — и поднимал бровь: чуть-чуть, едва заметно. Пробовал джем — яркий, с кусочками фруктов, которые блестели на свету, — и молчал: долго, вдумчиво. Пробовал мармелад — квадратики, обвалянные в сахаре, кисло-сладкие, тающие во рту, — и вдруг улыбнулся. Впервые. Коротко, но улыбнулся. И я поняла: вот оно. Вот то, чего мы ждали.

— Это, — заметил он, показывая на мармелад, и его голос был другой: не холодный, не оценивающий, а что-то признающий. — Это можно продать в столице, при дворе. Причём дорого.

— И это, — сказал Корнелиус, поднимая кружку с сидром, и в его голосе была гордость, как будто он сам это сделал. — Попробуй. Это лучше вина.

Готфрид попробовал сидр — медленно, вдумчиво, — и долго держал во рту, и я видела, как он закрыл глаза, как что-то прошло по его лицу, как он сдался. Потом поставил кружку — аккуратно, без стука — и сообщил:

— Беру всё. Всё, что есть. Варенье, повидло, джем, конфитюр, мармелад, сидр. И шкуры — Корнелиус говорил, у вас есть шкуры.

— Есть, — сказала я, и голос мой был твёрдый, спокойный, как у хозяйки, которая знает, что у неё есть. — Оленьи, заячьи, птичьи, куница. Всё выделанное. Всё готовое.

— Покажите, — сказал Готфрид, и в его голосе была не просьба, а требование — спокойное, уверенное, как у человека, который привык, что его слушают.

Мы вышли во двор. Шкуры висели под навесом — я сняла их с рам накануне, сложила в стопку, переложила сушёными травами, чтобы не попортились. Хельге вынес их и разложил на снегу — одну за другой. Оленья, светло-коричневая, густая. Заячьи — серые, мягкие. Птичьи — пёстрые, лёгкие. Куница — тёмная, блестящая, дорогая.

Готфрид ходил вокруг них, трогал, поднимал, смотрел на свет. Потом заметил:

— Хорошие. Очень хорошие. Я такие видел только у северных охотников. Откуда у вас?

— Волки принесли, — ответила я. — Они охотятся. Они умеют.