Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 33 – Надежда Соколова

Готфрид посмотрел на Хельге, Свена и Андерса, которые стояли поодаль. Потом на Бертрана. Потом на меня. И я видела, как в его глазах что-то изменилось — не страх, не удивление, а уважение. Он кивнул волкам. Они не ответили. Но и не отвели глаз.

— Беру всё, — решил он. — Всё, что есть. Шкуры, варенье, повидло, джем, мармелад, сидр. Плачу золотом. Сейчас.

Он заплатил — щедро, больше, чем я ожидала, больше, чем мы получали на ярмарке. Золото легло на стол — тяжёлое, жёлтое, настоящее. Марта пересчитала его дважды. Гуннар записал в книгу. Купцы вынесли всё в телеги — банки, бутыли, шкуры, — и телеги осели под тяжестью. Корнелиус был доволен. Готфрид — сдержан, но и он не скрывал, что покупкой доволен.

А потом случилось то, чего я не ждала — то, что случается только в жизни, а не в планах, — нечаянно, случайно, как подарок. Готфрид вернулся в дом — за перчатками, которые оставил на столе, — и остановился. На пороге. В дверях. Как вкопанный. На столе, на деревянной доске — старой, тёмной, иссечённой ножом, — лежала шарлотка. Та самая, которую я пекла утром, пока все ещё спали, пока дом дышал тишиной, пока за окном капало и таяло.

Она была золотистая — с той особенной золотистостью, которая бывает только у теста, пропитанного соком, — с яблоками, которые виднелись сквозь тонкое тесто, как что-то живое, как что-то, что рвётся наружу, — с корицей, которая тёмными точками проступала сквозь корочку, — с сахарной пылью сверху, которая блестела на свету, как иней. Она ещё не остыла, и от неё шёл тёплый, сладкий, яблочный запах — густой, живой, — и этот запах наполнял комнату, и смешивался с запахом дыма и чая, и был как что-то, что нельзя купить, как что-то, что можно только сделать. Готфрид смотрел на неё долго — так долго, что я начала думать, что он забыл, зачем пришёл, — и в его лице что-то менялось: сначала недоумение, потом интерес, потом что-то ещё, что-то, что я не могла назвать, но что было похоже на голод. Не на голод тела — на голод чего-то другого. Потом он спросил, и голос его был тише, чем прежде:

— Что это?

— Шарлотка, — сказала я. — Яблочный пирог. Я пеку его по рецепту из моего мира. Здесь такого нет.

— Из вашего мира? — переспросил он, и в его глазах было что-то — не недоверие, а что-то другое, что-то, что я видела у людей, которые впервые слышат о чём-то, чего не может быть. — Что это значит?

— Это долгая история, — сказала я. — Но пирог настоящий. Попробуйте.

Я отрезала кусок — ножом, который Гвен наточила до бритвенной остроты, — и протянула ему. Кусок был тёплый, мягкий, и я чувствовала его тяжесть через руку, и я видела, как Готфрид смотрит на него — на золотистую корочку, на яблоки, которые блестели, как что-то драгоценное, — и как он берёт его, осторожно, как берут что-то хрупкое. Он посмотрел на кусок — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что нужно понять, — потом откусил. Прожевал медленно, вдумчиво, закрыв глаза, как будто слушал музыку. Замер. И я видела, как что-то прошло по его лицу — как что-то дрогнуло, как что-то сдалось, — и как он откусил ещё, и ещё, и как доел, и как посмотрел на пустую руку, как будто искал ещё. И сказал, и голос его был другой — не холодный, не деловой, а что-то признающий, почти растерянный:

— Это… — он замолчал, и я видела, как он ищет слово, как не находит, как берёт первое, что подходит. — Это не пирог. Это — золото. Это — то, что я продам при дворе, то, чего не знают наши пекари. Сколько вы можете испечь?