Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 14 – Надежда Соколова

— А повидло вы делаете?

Она посмотрела на меня с недоумением. Точнее, не с недоумением — с тем вежливым непониманием, с каким взрослые слушают вопрос ребёнка о вещах, которых не существует: с терпением, с лёгкой улыбкой, с готовностью объяснить, что так не бывает.

— Что это? — переспросила она.

— Повидло, — сказала я. — Ну, из яблок. Густое. Его можно резать ножом. Оно как варенье, только… другое.

Астрид покачала головой — медленно, задумчиво, как будто пробуя слово на вкус и не находя в нём смысла. Сигрид — тоже. Ивар, который сидел рядом и пил чай, отложил свою чашку — аккуратно, без стука, — и сказал, спокойно, без удивления, как говорят о том, что знают давно и точно:

— Здесь такого нет. Здесь есть варенье. Есть уксус. Есть вино. Но густое яблочное — нет. Как ты говоришь — «резать ножом» — нет. Это что-то из твоего мира.

Я замолчала. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что что-то внутри меня дрогнуло — тихо, глубоко, — и я поняла: ещё одно. Ещё одно, чего здесь нет. Ещё одно, что я помню — руками, языком, памятью тела, — но что не имеет здесь имени. И от этого мне стало странно: как будто я стою на границе двух миров, и один мир говорит со мной на языке, которого здесь не понимают, и я должна переводить — не слова, а вкусы, не названия, а само ощущение. Потом я встала — резко, как будто что-то решила, — ушла в кладовую, вернулась с яблоками — теми, что мы оставили на семена и на еду, кислыми, мелкими, некрасивыми, но пахнущими так, что кружилась голова, — и с сахаром. Положила всё на стол — яблоки покатились, сахар зашуршал — и сказала:

— Тогда я покажу. Это просто. Это быстрее, чем варенье. И это хранится дольше.

Они смотрели на меня — все. Астрид, Сигрид, Марта, Фелина, Сальма, даже Тирра, которая сидела рядом со мной и держала меня за руку. И в их глазах было что-то разное: у Астрид — любопытство, у Сигрид — недоверие, у Марты — расчёт, у Фелины — интерес, у Сальмы — тихая радость, у Тирры — восторг. И я начала. Мы взяли яблоки — кислые, которые не годились на еду, — и порезали их, не очищая, вместе с кожурой и сердцевиной, и нож стучал по доске — тук-тук-тук, — и яблоки пахли сильнее, когда их резали, и этот запах был острый, свежий, живой. Сложили в большой чугунок — тяжёлый, тёмный, с толстыми стенками, который помнил ещё прежних хозяев, — залили водой так, чтобы только покрыло, и поставили на огонь, и огонь зашипел, и вода забулькала, и по дому пошёл пар — яблочный, сладкий, тёплый.

Варили долго, пока яблоки не размякли, пока не превратились в кашу — мягкую, рыхлую, без формы, — и я помешивала деревянной ложкой, и чувствовала, как они поддаются, как разваливаются, как отдают себя. Потом я взяла сито — деревянное, с частой сеткой, — и мы протёрли эту кашу, отделяя мякоть от кожуры и семечек, и работали по очереди — Астрид, Сигрид, Фелина, — и их руки двигались, и мякоть падала вниз, густая, гладкая, тёплая, а кожура оставалась сверху, и её потом отдали курам. Получилась густая, гладкая, тёплая масса — не варенье, не пюре, а что-то между, что-то новое, что-то, чему я не знала названия в их языке, но знала в своём. Я добавила сахар — много, больше, чем в варенье, — и снова поставила на огонь, и мы варили, помешивая, и я не отходила, потому что знала: чуть зазеваешься — пригорит, и всё пропадёт, и надо будет начинать сначала.