Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 17 – Надежда Соколова

Снег перестал на четвёртый день — тихо, незаметно, как будто небо наконец выдохнуло, как будто кто-то там, наверху, устал и решил отдохнуть. Утро выдалось ясное, морозное, с тем особенным светом, который бывает только после долгого снегопада: белым, чистым, режущим глаза, от которого снег искрился и переливался, как рассыпанный сахар, и воздух был такой прозрачный, что казалось, можно увидеть каждый звук. Я вышла на крыльцо и замерла — двор был завален так, что забор виднелся только наполовину — тёмные доски торчали из белого, как кости, — а дорога к тракту исчезла совсем, растворилась в белом поле, и нельзя было понять, где она была, где она есть, где она будет. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, за холмом, кричит ворона — одиноко, протяжно, как будто зовёт кого-то, — и этот крик был единственным звуком в мире, и от него становилось и жутко, и хорошо, и спокойно.

Мы разгребали снег с утра — все, кто мог держать лопату, — и работали молча, тяжело, с тем особым удовольствием, которое бывает, когда делаешь что-то простое и нужное: раз, два, раз, два, — и снег летит в стороны, и дорожка растёт, и мир становится шире. Бертран и волки чистили двор — Хельге, Свен и Андерс работали лопатами, и их жёлтые глаза блестели на морозе, и от них шёл пар, и снег под их ногами скрипел; Гвен и Марта пробивали дорожку к сараю — Гвен резала снег, как ножом, а Марта командовала, и её голос звучал резко и ясно в морозном воздухе; Сальма и Ирма — к колодцу, и Сальма устала быстро, но не сдалась, и я видела, как она выпрямляется, как дышит глубоко, как берёт лопату снова; эльфийки — к пристройке, и их движения были легки, точны, как будто они делали это всегда, как будто снег был для них чем-то знакомым.

Я помогала там, где не хватало рук, — то здесь, то там, — и к полудню мы расчистили калитку и часть дороги к тракту, и я смотрела на эту дорогу и думала: вот. Ещё немного — и мы не отрезаны. Ещё немного — и мы связаны с миром. К вечеру, когда солнце уже клонилось к западу — красное, большое, низкое, — и снег начал отливать синевой, и тени стали длинными, и мороз усилился, я услышала за забором чужой голос.

Сначала я подумала, что мне показалось — просто ветер, просто снег, просто игра мороза. Потом — что это кто-то из деревни: забрёл, заплутал, идёт к нам. Но голос был незнакомый — низкий, хриплый, — и он говорил не по-нашему: слова были понятны, но интонация чужая, и в ней было что-то особенное, что-то, что я узнала сразу, — так говорят люди, которые долго шли, которые устали, которые уже не верили, что найдут жильё, и вдруг увидели свет, дым, жизнь. Я вышла за калитку — снег заскрипел под ногами, мороз ударил в лицо, — и остановилась. На дороге, по колено в снегу — в том месте, где мы ещё не расчистили, где снег лежал нетронутый, белый, глубокий, — стояла лошадь: худая, усталая, с обвисшей гривой, с рёбрами, которые проступали под кожей, с глазами, в которых была та особенная тоска, какая бывает у животных, которые слишком долго шли и слишком мало ели. Она была запряжена в небольшие сани — лёгкие, узкие, с низкими бортами, — и в санях лежало что-то, укрытое рогожей: товар, наверное, или вещи, или что-то, что этот человек вёз. А рядом с санями, держа лошадь под уздцы — руки в рукавицах, рукавицы в снегу, — стоял мужчина. Немолодой, лет пятидесяти, может, больше, в добротном, но занесённом снегом тулупе — тулуп был хороший, крепкий, видно, что не бедный человек, — в шапке, из-под которой виднелась седая борода, мокрая от инея и дыхания. Он был весь белый — от снега, от инея, от дороги, — и когда он увидел меня, то снял шапку — медленно, с усилием, как снимают то, что примёрзло, — и сказал, и голос его был тихий, вежливый, но в нём была та усталость, от которой не спрячешься: