Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 13 – Надежда Соколова

Мы говорили, ели, пили, смеялись — и смех был тихий, спокойный, без натяжки, без усилия, — и я слышала его и думала: «Вот это — жизнь. Вот это — то, чего я хотела. Не громкого, не яркого, не особенного. А вот этого — простого, тёплого, своего». Тирра сидела рядом со мной и держала меня за руку — её пальцы были маленькие, тёплые, живые, — и я чувствовала, как она дышит, как она улыбается, как она здесь, рядом, и что-то сжималось у меня в груди, и я не знала, что это — радость или слёзы, или и то и другое вместе. Сальма сидела напротив и смотрела на всех с тихой, спокойной улыбкой — той самой, которую я не видела раньше, но которую теперь узнавала, — и в её глазах было что-то, чего не было прежде: покой, принятие, может быть — любовь. Марта сидела во главе стола и командовала — не сердито, а по-хозяйски, — и я видела, что ей нравится, что она нужна, что она держит нас всех, как держат в руках нить, чтобы не распустилось. Гвен сидела с краю и точила нож — вж-ж-ж, вж-ж-ж, — и это было как музыка, как фон, как что-то, что всегда с нами. Бертран сидел у печи и молчал — молчал так, как умел только он: полно, глубоко, тепло, — и его молчание было как стена, за которой можно укрыться. Хельге, Свен и Андерс сидели на скамье и ели — медленно, сытно, с достоинством, — и их жёлтые глаза светились в полумраке, и я думала, что они — часть дома, часть нас, часть этой зимы. Ивар сидел рядом с Тиррой и проверял её руки — осторожно, нежно, как проверяют что-то хрупкое и драгоценное, — и я видела, что он улыбается, и что он счастлив, и что он тоже нашёл своё. Астрид и Сигрид сидели с краю и переглядывались — без слов, одними глазами, — и я знала, что они говорят о чём-то своём, о чём-то сестринском, о чём-то, что не нуждается в словах. Фелина, Мариэль и Тирра сидели вместе и о чём-то шептались — тихо, весело, заговорщицки, — и я видела, как Тирра смеётся, и как Фелина улыбается, и как Мариэль кивает, и думала: вот дружба. Вот то, что останется. Гуннар сидел с книгой и что-то записывал — быстро, ровно, — и я знала, что он записывает этот вечер, что он сохраняет его, что он делает так, чтобы это не исчезло. Ирма сидела в углу и перебирала травы — медленно, спокойно, — и их запах смешивался с запахом еды, дыма, людей, и от этого становилось хорошо, легко, правильно.

И я смотрела на них — на всех, на каждого, — и думала: это — моя семья. Не по крови. По выбору. По жизни. По зиме. По теплу. По хлебу. По сидру. По всему. Я не знала, что так бывает. Я не знала, что можно собрать людей — чужих, случайных, разных — и сделать из них дом. Но это случилось. Это — случилось. И я — счастлива. Тихо. Глубоко. По-настоящему. Как никогда в жизни. Не потому, что всё хорошо — потому что всё трудно, потому что зима, потому что холод, потому что далеко от всего, — а потому что мы вместе, и потому что мы справляемся, и потому что это — наше, и потому что никто этого не отнимет. Снег шёл. Дом жил. Мы были вместе. И это — всё, что нужно.

Однажды вечером, когда мы сидели за столом и ели пирог с вареньем — тёплый, с золотистой корочкой, с тёмной, густой начинкой, которая пахла яблоками и корицей, — я вдруг поняла, что за всё время в этом мире я не слышала ни одного слова, кроме «варенье». Ни «повидло», ни «джем», ни «конфитюр», ни «мармелад» — ничего. Только варенье. Как будто здесь знали одно слово для всего, что можно сварить из яблок, и этого слова хватало. Я спросила Астрид — просто так, между прочим, не думая, что это что-то изменит: