Книга Те, кто после, страница 5 – Александр Фрост

— И теперь они есть.

— И теперь они есть, — сказал следователь. — И у меня есть канистра, есть вещество, есть два очага и есть погибший при пожаре.

Астахов поднял голову.

— Погибшего не было.

Кожухарь помолчал.

— В деле — не было, — сказал он. — Симоненко жива, вы живы, дом был пустой.

Он посмотрел на Астахова.

— Пятьдесят четыре года, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Пятьдесят четыре года человек не оставлял ничего, кроме обыкновенных смертей от обыкновенных причин.

Он закрыл папку.

— И попался он на канистре в овраге, — сказал Кожухарь. — Как последний идиот из посёлка Кузнецы.

Бережного задержали двадцать первого января, в среду, в его собственном доме, в шесть утра.

Он не сопротивлялся и не удивился.

Он попросил разрешения выключить печь — она была растоплена с ночи, — надел валенки, взял очки, таблетки и «Определитель птиц средней полосы», после чего сказал, что готов.

Он был предельно вежлив со всеми: с Радченко, с понятыми, с водителем.

В машине он сидел, глядя в окно.

Астахова там не было.

Он не поехал сознательно, и это было решение, которое далось ему тяжелее всего за четыре года.

К матери он поехал в конце января, на следующий день после задержания.

Нина Егоровна открыла, посмотрела на него и молча ушла на кухню.

Он сел.

Она поставила чайник, достала варенье, села напротив и сложила руки — и он понял, что она приготовилась.

— Взяли? — сказала она.

— Взяли.

— Двадцать первого?

— Двадцать первого, в шесть утра, — сказал Астахов. — В его доме, в Ключах.

— Ты был?

— Не был.

Мать медленно кивнула.

— Почему?

— Потому что я бы поехал не работать, — сказал Астахов.

Нина Егоровна долго на него смотрела.

— Ты правильно сделал, — сказала она.

Она разлила чай.

— Теперь рассказывай, — сказала она. — Всё. Ты обещал.

И он рассказал.

Он рассказывал два часа: про дом на Луговой, про печь, про две чашки, поставленные заранее. Про тетрадь с двадцатью шестью строками и про то, что последняя — про Настю.

Про то, что тот не касается. Что он отводит глаза — себе, чтобы не запоминали, и другим, чтобы не увидели.

Про то, что он стоял на обочине у Северного моста в двадцать три сорок.

Мать слушала.

Она не заплакала ни разу, и Астахов, глядя на неё, понял, что она отплакала своё за четыре года, ночами, и что сейчас ей нужно другое.

— Значит, она не мучилась, — сказала Нина Егоровна.

Астахов поднял голову.

— Мам.

— Не перебивай, — сказала она. — Я четыре года представляла себе, как она едет по мосту и понимает, что не справляется. Как она пытается. Как ей страшно.

Она сцепила руки.

— А теперь ты мне говоришь, что она просто не увидела поворота, — сказала мать.

Она выдохнула.

— Это чудовищно, — сказала Нина Егоровна. — Ты понимаешь, какая я? Мне легче от того, что моя дочь не успела испугаться.

— Это нормально, мам.

— Это ненормально, — сказала она. — Но это правда.

Она встала, отнесла чашки, вернулась и села.

— Что с ним будет? — спросила она.

— Три года, — сказал Астахов. — За поджог. Больше не докажем.

— За поджог.

— За поджог, — сказал он.

Мать посидела молча.

— Миша, — сказала она. — Я в декабре сказала, что хочу, чтобы его не стало.

— Помню.

— Я и сейчас хочу, — сказала Нина Егоровна. — Я это никуда не дела. Я, наверное, это до смерти буду хотеть.

Она посмотрела на сына.