Книга Те, кто после, страница 4 – Александр Фрост

— Я мог открыть, — сказал Пашка. — Я мог открыть, и она бы вошла, и мы бы сидели на кухне, и я бы ей рассказал всё, что знал.

— Ты знал мало.

— Я знал про медь, — сказал Пашка. — Я знал, что медь в кармане — это счёт. Я знал, что нельзя бросать, а надо возвращать в руки. Я знал про тавро.

Он поднял глаза.

— И она бы у меня осталась ночевать, — сказал он. — Брат. Она бы у меня осталась ночевать, и она бы не поехала обратно в тот вечер.

Астахов сел рядом с ним на бетонный пол — тяжело, потому что нога.

Они сидели минут десять.

— Паш, — сказал он наконец.

— Что?

— Он её вёл три дня, — сказал Астахов. — Он сказал: я всегда сперва вожу. Он бы отвёл её на следующей неделе. Или через месяц.

— Ты этого не знаешь.

— Не знаю, — сказал Астахов. — И ты не знаешь. И никто теперь не узнает, и вот с этим тебе жить.

Он посмотрел на брата.

— Я четыре года живу с тем, что она мне не позвонила, — сказал он. — А я ей — за три недели до. И я тогда не перезвонил, потому что было дело.

Пашка вытер лицо ладонью.

— Красивая у нас семья, — сказал он.

— Обыкновенная, — сказал Астахов.

Из дома он вышел в четырнадцать двадцать восемь, за двенадцать минут до срока.

Шмелёв стоял у машины и курил, чего не делал восемь лет.

— Живой, — сказал он.

— Живой.

— Ну и хорошо. — Он бросил сигарету. — Садись. Рассказывать будешь?

— Буду.

— Тогда не сейчас, — сказал Шмелёв. — Сейчас ты сядешь и будешь молчать сорок минут, потому что у тебя лицо человека, которому надо сорок минут.

Он завёл машину.

Астахов молчал час.

Он молчал до самого Северодольска, и Шмелёв не включил радио, и это было лучшее, что он мог сделать.

Кожухарь принял их вечером, в кабинете, при закрытой двери.

Астахов рассказал то, что можно было рассказать: что был на Луговой, семь, что разговаривал с Бережным Тарасом Игнатьевичем два часа, что тот подтвердил своё знакомство с гражданкой, проживавшей по паспорту Кириченко, и что признал, что был в декабре у дома двенадцать по Тополиной.

Он не сказал ни слова про то, как отводят глаза.

— Он признал, что поджёг? — спросил Кожухарь.

— Прямо — нет, — сказал Астахов. — Но сказал: «глазами книгу не отведёшь, её только руками».

Следователь поднял бровь.

— Это что значит?

— Это значит, что жёг он, — сказал Астахов.

— В протокол не положишь, — сказал Кожухарь. — Ладно. Тогда слушайте, что есть у меня.

Он открыл папку.

— Первое, — сказал он. — Канистра.

Он выложил фотографию.

— Найдена в овраге за домом двенадцать по Тополиной, в двухстах сорока метрах, — сказал следователь. — Двенадцатого января, при осмотре местности, который делала Ковач по собственной инициативе на четвёртый заход.

— Лида?

— Лида, — сказал Кожухарь. — Она третий раз перекапывала овраг и на третий нашла.

— Что на ней?

— Смесь, — сказал следователь. — Та же самая, что на обоих очагах: бензин с дизелем, слив из бака. Совпадение по составу — полное.

— Отпечатки?

Кожухарь выложил второй лист.

— Три пальца на горловине, — сказал он. — Годные.

Астахов очень медленно выпрямился.

— И?

— И они совпадают с теми, что Ковач сняла восьмого декабря в доме на Луговой, семь, — сказал Кожухарь. — С чашки, с чайника и с дверной ручки.

Он положил ладонь на папку.

— Мы тогда взяли отпечатки человека, которого нет, — сказал он. — Я это записал в протокол осмотра как «следы рук неустановленного лица, проживающего в жилом помещении».