Книга Третий пар, страница 4 – Александр Фрост

Астахов подумал.

— Он не пойдёт, — сказал он.

— Уговори.

— Валерий Тимофеевич, ему шестьдесят лет, его в девяносто первом за это били в милиции.

Гурьев обернулся.

— Тогда, — сказал он, — придумай что-нибудь другое. Только придумай, майор. Потому что я в сентябре уйду на дачу, а ты останешься с этим один.

В парной было ещё тепло — не жарко, а тепло, как бывает через два часа после того, как выключили печь.

Гладун Пётр Саввич, пятидесяти восьми лет, лежал на верхней полке.

Гринько приехал через сорок минут и работал молча дольше, чем обычно.

— Ну, — сказал наконец Астахов.

— Ну, — сказал Гринько. — Первое, что вам скажет любой на моём месте: мужчина пятидесяти восьми лет, гипертоник — я карту подниму, но я готов поспорить, — уснул в парной, поднялось давление, и всё.

— А второе?

— А второе — что его держали, — сказал эксперт.

Он показал карандашом, не касаясь.

— Плечи. Оба. Симметрично. — Он поднял очки на лоб. — Астахов, человек, которому стало плохо в парной, сползает вниз, к двери, потому что внизу прохладнее. Это не сознательное, это животное, так делают все. Он остался наверху. И вот тут, на предплечьях, я вижу то, что вижу.

— Сколько человек?

— Один, — сказал Гринько. — Крупный. Сильный. И, судя по расположению, он стоял на нижней полке и держал сверху вниз.

Он опустил очки.

— И вот вам третье, — сказал он. — В печи с вечера догорело, я смотрел. А вот на камнях — свежая вода.

— Кто-то поддал.

— Кто-то поддал, — сказал Гринько. — И поддал много. Я в детстве ходил в баню с отцом, я эту разницу знаю: одно дело парная в двадцать два ноль-ноль, другое — когда в неё влили ведро.

Астахов стоял в дверях парной и смотрел на вторую полку.

На второй полке, на потемневшем от времени дереве, лежал латунный номерок.

Круглый, с дыркой под резинку, с выбитой цифрой.

Тридцать один.

Он лежал не как оброненный. Он лежал ровно посередине полки, на равном расстоянии от обоих краёв.

— Валентина Ивановна, — позвал Астахов.

Симоненко подошла к двери и не вошла.

— Номерок откуда?

— От шкафчика тридцать один, — сказала она. — Мужская раздевалка.

— Кто там был сегодня?

— Никого, — сказала банщица. — Тридцать первый у меня не работает с сентября. Дверца перекошена, я её проволокой прикрутила и номерок сняла. Он у меня в кассе в коробке лежит.

— Лежал?

— Лежал, — сказала Симоненко. — Я вечером в коробку заглядывала, там всё было.

Астахов повернулся к ней.

— Валентина Ивановна. Вы сказали: «он мне показал».

Банщица посмотрела на парную, потом на Астахова, потом на свои руки.

— Пойдёмте на воздух, — сказала она. — Я тут не буду.

Они стояли на крыльце бани, и шёл снег — крупный, декабрьский, ложащийся сразу.

— Ему сколько лет, я не знаю, — сказала Симоненко. — Он был тут до меня, а я с семьдесят восьмого.

— Как вы поняли?

— На третий месяц, — сказала она. — Я тогда молодая была, двадцать один год, работала одна в ночную смену. И у меня стали пропадать веники.

Астахов молчал.

— По одному, — сказала Симоненко. — Я считаю на закрытии — сорок. Утром прихожу — тридцать девять. Я сначала на мужиков думала, потом на сменщицу. Потом плюнула и стала оставлять один специально, на второй полке.

— И?

— И его брали, — сказала она. — Каждую ночь. Сорок семь лет.

Она вытерла лицо от снега.