Книга Третий пар, страница 8 – Александр Фрост

— Кто вёл?

— Отдел, которого больше нет, — сказал Шмелёв. — Дело приостановлено в две тысячи четвёртом. Автомобиль не установлен.

— А Гладун при чём?

— Гладун ехал следом, — сказал Шмелёв. — На своём автобусе, порожняком, в парк. Он дал показания: видел, как впереди что-то произошло, остановился, вызвал скорую, ждал до приезда. По протоколу — образцовый гражданин.

Астахов взял копию и прочитал показания целиком.

Их было полторы страницы. Гладун П. С., водитель, тридцать шесть лет: ехал, увидел, остановился, вызвал, ждал. Марку автомобиля, совершившего наезд, не разглядел. Номер не видел. Цвет — «тёмный, может, синий, может, зелёный».

— Костя. Найди мне погоду за тридцать первое августа две тысячи третьего.

— Зачем?

— Найди.

Шмелёв нашёл через двадцать минут.

— Ясно, без осадков, двадцать один градус, — прочитал он. — А что?

— Ничего, — сказал Астахов.

Он смотрел на строчку «цвет тёмный, может, синий, может, зелёный» и думал о том, что человек, который в ясную ночь на прямом четвёртом километре ехал следом и остановился, должен был видеть больше.

Ярчука Григория Васильевича, шестидесяти семи лет, отца погибшего, нашли на второй день.

Он жил в Ключах, на улице Заречной, в частном доме, и Астахов подъехал к калитке в половине девятого утра, и калитка была не заперта, и во дворе стояла тёмно-синяя «Нива», и на верёвке висело промёрзшее бельё.

Дверь открыл сам Ярчук.

Ему было шестьдесят семь, и он был большой — не толстый, а именно большой, широкий в кости, с руками, которые не помещались в карманах.

Он посмотрел на удостоверение и сказал:

— Заходите.

В доме было чисто и пусто. На стене, над столом, висела фотография молодого мужчины в рамке, и рядом — календарь, на котором были отмечены дни.

— Григорий Васильевич, где вы были вечером восьмого декабря?

— Дома.

— Кто подтвердит?

— Никто, — сказал Ярчук. — Я один живу. Жена умерла в девятом году.

Он сел напротив, положив руки на стол.

— Спрашивайте нормально, — сказал он. — Не надо вокруг.

Астахов посмотрел на него.

— Восьмого декабря в бане на Заводской погиб Гладун Пётр Саввич, — сказал он. — Водитель четырнадцатого маршрута.

Ярчук не изменился в лице. Совсем.

— Знаю, — сказал он. — В газете было.

— Вы его знали?

— Знал.

— Откуда?

— Он врал в две тысячи третьем году про моего сына, — сказал Ярчук.

В доме тикали часы.

— Расскажите, — сказал Астахов.

— А что рассказывать, — сказал старик. — Ромку сбили тридцать первого августа. Двадцать три года, он с практики шёл, у него мотоцикл сломался, он пешком по обочине. Его сбили и уехали. А сзади ехал автобус, и водитель всё видел.

— Он дал показания.

— Он дал показания, что ничего не видел, — сказал Ярчук. — Ночь ясная, дорога прямая, он в ста метрах. Мне следователь тогда сказал: Григорий Васильевич, ну не видел человек, бывает.

— А вы?

— А я двадцать два года думал, — сказал Ярчук.

Он посмотрел на фотографию на стене.

— Я не сразу, — сказал он. — Я сначала работал. Потом Зоя заболела, я за ней ходил шесть лет. Потом она умерла, и я остался один, и вот тогда стало время.

— И что вы сделали?

— Я его нашёл, — сказал Ярчук. — В двадцать третьем году. Через автоколонну, там кадровичка добрая. Узнал, что он ещё работает. Стал ездить.

— Куда?

— На его маршрут, — сказал старик просто. — Четырнадцатый. Я на нём три года катаюсь. Сяду в Ключах, доеду до вокзала, обратно. Смотрю на него в зеркало.