Книга Чужое железо, страница 13 – Александр Фрост

— Аркадий Матвеевич.

— Майор. — Фельдшер посмотрел на него. — Я двести двенадцать лет прожил при болеющих. Я за это время видел четыре войны и три эпидемии, и всякий раз мне говорили: уезжай.

— И вы уезжали?

— Дважды уезжал, — сказал Кислицын. — И оба раза потом жалел. Не потому, что был герой. А потому, что мне некуда девать себя, когда рядом никто не болеет. Я в тридцать девятом году сидел два месяца в чистой деревне, и это было хуже, чем всё остальное.

Он застегнул форменную куртку.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Я не буду ходить один и не буду выходить из корпуса ночью. Больше я вам ничего не обещаю.

Астахов помолчал.

— Тогда я поставлю у больницы машину.

— Ставьте, — сказал Кислицын. — Только не у главного входа, а у приёмного. Он придёт со стороны приёмного, если он вообще что-то понимает.

— Почему?

— Потому что я там работаю, — сказал фельдшер. — И потому что его жена лежала в третьем корпусе, а от третьего корпуса к приёмному ведёт одна дорожка. Он по ней ходил три недели каждый день.

Крайнова нашли не наблюдением.

Его нашла Лида Ковач, которая четыре дня подряд, никем не назначенная, разбирала изъятое из комнаты Хвощина, и на пятый день, в среду, принесла Астахову тетрадный лист.

— Миш. Это было в его трудовой книжке. Между страниц.

Лист был сложен вчетверо. На нём печатными буквами, шариковой ручкой, был написан текст:

«Аркадий Матвеевич.

Я знаю, кто вы. Я не собираюсь никому говорить.

Я хочу поговорить о моей жене. Её звали Елена, она лежала в третьем корпусе с 28 ноября по 19 декабря. К ней ходил ваш.

Я не сумасшедший. Я восемь месяцев проверял и всё сошлось.

Если вы согласны поговорить — приходите в субботу к семи утра на своё место, я подойду.

Если не придёте, я всё равно узнаю, что мне надо».

Подписи не было.

Астахов держал лист двумя пальцами.

— Он ему написал, — сказал он.

— И тот пришёл, — сказала Лида. — Двенадцатое августа — это вторник, а не суббота. Значит, они уже виделись до этого, и не один раз.

— Или он ходил на своё место каждое утро, как всегда, и на третье утро дождался.

Астахов положил лист в пакет.

— Лида. Ты по своей воле четыре дня разбирала вещи из общежития?

— По своей.

— Почему?

Лида пожала плечами.

— Потому что мужику пятьдесят четыре года и у него не было ни одной фотографии, — сказала она. — Меня это, знаешь, зацепило сильнее, чем всё остальное. Я подумала: если у человека нет вообще ничего, то хоть кто-то должен перебрать его гвозди.

Экспертиза почерка ничего не дала — печатные буквы, писано левой рукой, вывод: «идентификация невозможна».

Зато дала бумага.

Тетрадный лист был вырван из тетради в клетку, восемнадцать листов, производства фабрики в области, партия ограниченная, продавалась в трёх сетях.

А главное — на листе остался вдавленный след от того, что писали страницей выше.

Лида работала с ним полтора дня.

— Читаю по буквам, — сказала она, положив перед Астаховым увеличенный снимок. — Тут восемь строк, из них четыре читаются уверенно.

Астахов смотрел на снимок.

Это был список.

Восемь строк. Каждая — фамилия и адрес, написанные печатными буквами.

Три первые строки были перечёркнуты — не аккуратно, а от руки, наискось.

«РЯБИНИНА — филармония, Кедрина 2, кв. по адр. Стеклова 44—17» — перечёркнуто. «ДОРОФЕЕВА — аптека 14, Стеклова 31, кв. Стеклова 33—9» — перечёркнуто. «ХВОЩИН — рынок Заводская, 6 ряд, общ. Литейная 22» — перечёркнуто. «КИСЛИЦЫН — 3 подстанция, Заводская, кв. неизв.»