Книга Чужое железо, страница 11 – Александр Фрост

Шмелёв присвистнул.

— Тогда двадцатое.

— Двадцатое, — сказал Астахов. — Сегодня восемнадцатое.

Оставшихся Астахов обходил сам, за два дня, без Шмелёва.

Гаврилюк Игорь Тарасович, оператор котельной на Литейной, выслушал его молча, кивнул и сказал:

— Я запрусь. У меня там дверь железная, я её сам варил в восемьдесят шестом.

— Игорь Тарасович, вам лучше уехать.

— У меня котёл, — сказал Гаврилюк. — Сентябрь на носу, отопление пускать. Кто пустит?

Стельмах Юрий Данилович, дворник ЖЭУ-4, отреагировал иначе. Он поставил метлу, посмотрел на Астахова долгим взглядом и спросил:

— Астаховых внук?

— Внук.

— Тогда я вот что скажу, — сказал Стельмах. — Я в этом городе с шестьдесят третьего. Я тут пережил три раза, когда за нами ходили. Знаете, чем это всегда кончалось?

— Чем?

— Тем, что кто-то из своих же и наводил, — сказал дворник. — Всегда. Не бывает, чтоб человек сам догадался. Человек так не умеет, у него глаз не тот. Ищите того, кто рассказал.

Он взял метлу.

— И не переживайте вы за меня, — добавил он. — Я двор мету с четырёх утра, тут в это время бабки уже сидят. При бабках не убивают.

Мезенцеву Аллу Борисовну, санитарку Второй городской, Астахов нашёл по телефону — она отдыхала у сестры в Волоцке и собиралась возвращаться первого сентября.

Он посоветовал ей задержаться до пятнадцатого.

— А что случилось? — спросила она.

Астахов помолчал.

— В городе неспокойно, — сказал он.

— Ох, — сказала Мезенцева. — Опять?

Она сказала это так, как говорят про погоду в местности, где погода всегда плохая, и Астахов долго потом об этом думал.

Гурьев выслушал его в пятницу утром и минуты две молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Я тебя сейчас спрошу, а ты мне ответишь так, как отвечал бы в суде.

— Слушаю.

— У тебя один труп, — сказал Гурьев. — Один, Астахов. Хвощин. Остальные двое — это две женщины, которые не вышли на работу, и по одной из них уже вынесен отказной, потому что она взрослый человек и имеет право уехать.

— У обеих в квартире остались документы и деньги.

— У многих остаются, — сказал Гурьев. — Люди уходят из жизни в другую жизнь, и мы каждый год двести таких материалов списываем.

— Валерий Тимофеевич.

— Дослушай. — Гурьев поднял ладонь. — Я не спорю с тобой. Я тебе объясняю, как это будет выглядеть, когда я пойду с этим наверх. Мне скажут: у вас серия? Я скажу: у нас один труп и двое пропавших. Мне скажут: связь? Я скажу: все трое получили паспорта в одном сгоревшем архиве сорок лет назад. Мне скажут: и что?

Он снял очки.

— И вот тут, майор, у меня кончаются слова, — сказал он. — Потому что я сам не понимаю, что это значит.

Астахов положил на стол лист.

— Это значит, что кто-то составил список из восьми фамилий по единственному общему признаку, который эти люди не могли скрыть, — сказал он. — И идёт по нему.

— Зачем?

— Он считает, что они виноваты в смерти его жены.

Гурьев долго смотрел на лист.

— Больной, — сказал он.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно, Астахов. Нормальный человек не составляет списки по паспортным столам. — Гурьев потёр глаза. — Ладно. Что тебе надо?

— Пять человек и три дня. Я хочу поставить наблюдение у четверых оставшихся.

— Четверых?

— Никодимов, сторож рынка. Гаврилюк, котельная на Литейной. Стельмах, дворник ЖЭУ-четыре. Кислицын, фельдшер третьей подстанции. — Астахов положил второй лист. — Мезенцева в отпуске, уехала, до неё он не дотянется.