Книга Чужое железо, страница 15 – Александр Фрост

— Был, — сказал Кислицын.

— Вы к ней заходили.

— Заходил.

— Зачем?

— Затем, что ей было больно, — сказал фельдшер. — У неё болело так, как болит в последние дни, и обезболивание уже не держало. Я заходил и снимал на час-полтора. Она в эти часы спала.

Астахов сделал шаг.

Крайнов повернул голову.

Ему было сорок четыре года. Обычное лицо, очки, короткая стрижка, трёхдневная щетина. Форменная куртка была ему велика в плечах.

В руке он держал гранёный штырь.

— Виктор Леонидович, — сказал Астахов. — Полиция. Положите на пол.

— Вы опоздали, — сказал Крайнов.

— Никто не опоздал. Положите.

— Я про другое, — сказал он.

И тут Астахов увидел, что Кислицын стоит неправильно.

Не спокойно — а так, как стоят, когда держатся: левой рукой за поручень, и рукав куртки на левом боку тёмный.

— Он уже, — сказал Кислицын почти виновато. — Минуты три назад. Ничего, майор, я это переживу, у меня было хуже.

Крайнов посмотрел на него с ненавистью, от которой у него дрожали губы.

— Он не умирает, — сказал он Астахову. — Понимаете? Я его достал, и он стоит. Обычный человек бы лежал.

— Виктор Леонидович...

— Так и с теми было! — сказал Крайнов, повышая голос. — С той, из филармонии, — я её достал, а она стояла и смотрела. И с аптечной. Они не как мы. Они не умирают, как мы, они просто перестают.

— Что вы с ними сделали?

Крайнов открыл рот и закрыл.

— Я их закопал, — сказал он. — В Заречном, за родником, где стройку бросили. Я вам покажу.

Шмелёв двинулся вбок — по стенке, широко, отводя линию.

Он был профессионал, и он делал это правильно, и Крайнов на него не смотрел.

— Виктор Леонидович, — сказал Астахов ровно. — Ваша жена лежала в третьем корпусе с двадцать восьмого ноября. Двадцать первого декабря вы забрали её вещи. У неё был рак, четвёртая стадия, диагноз поставлен восьмого ноября.

— Замолчите.

— Она умерла от болезни, — сказал Астахов. — Не от него. От болезни, которая началась за полтора года до того, как он к ней зашёл.

— Он ходил каждый день!

— Он ходил каждый день, потому что ей было больно, — сказал Астахов. — И потому что от обезболивания она спала и не разговаривала с вами. А после него — спала и разговаривала. Вы сами это помните.

Крайнов замер.

Это было видно: он замер весь, целиком, как замирает человек, которому назвали то, о чём он восемь месяцев запрещал себе думать.

— Она мне двенадцатого декабря сказала, — проговорил он. — Что ей не больно. Она мне сказала: Витя, сегодня совсем не больно, посиди со мной.

— Да.

— Она мне это сказала, а через неделю её не стало!

— Через неделю её не стало, — сказал Астахов. — И это не он.

Крайнов повернулся к нему, и в этот момент Шмелёв прыгнул.

Он взял его правильно — на руку, на разворот, к стене.

И Крайнов, падая, ударил вслепую, назад и вниз, и попал.

Шмелёв сказал коротко и очень отчётливо то, что сказал, — и это была единственная фраза за весь год, которую Астахов потом не воспроизводил вслух, — и не выпустил.

Через восемь секунд Крайнов лежал лицом в кафель, а штырь звенел по полу в конце перехода.

Шмелёв сел на пол, привалившись к стене, и посмотрел на свою левую ногу выше колена.

— Ох ты ж, — сказал он тоненько. — Мишань. Мишань, я, кажется, того.

— Не двигайся.

— Я и не двигаюсь.

Астахов уже говорил в рацию — приёмный покой был в сорока метрах, и через полминуты в переходе стало людно.