Книга Чужое железо, страница 8 – Александр Фрост

Астахов встал и подошёл к окну.

Во дворе тётя Люба всё ещё сидела на лавочке и разговаривала с кем-то из третьего подъезда.

— Про архивы ты откуда знаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— От отца, — сказал Пашка. — Он говорил: если хочешь найти тихого — смотри, откуда паспорт. Они все берут паспорта в местах, где нечего проверять. Так делали и до войны, и после.

— И ты это сказал человеку, который пришёл мстить.

— Сказал.

— Пашка.

— Я знаю! — Он ударил ладонью по столу, не сильно, и тут же убрал руку. — Я знаю, брат. Я поэтому и уехал в марте. Не от тебя, не от твоих разговоров, а потому, что я в феврале прочитал в газете про Ильчука и понял, что второй раз за зиму продал железо человеку, которому нельзя.

— И где ты был полгода?

— В Волоцке. У тётки. — Пашка усмехнулся криво. — Пол пилил на даче. Знаешь, как хорошо не думать, когда пилишь пол?

— А сейчас?

— А сейчас я приехал в четверг, — сказал он. — Пришёл на рынок за вещами, я там у Никодимыча коробку оставил. И Никодимыч мне сказал, что Хвоща убили. И как убили.

Он поднял голову.

— Я его знал, брат, — сказал Пашка. — Хвоща. Мы полгода в соседних рядах стояли. Он мне зимой чай носил, у него был термос, а у меня нет. Он мне ни разу ничего не сказал про то, кто он. И я, дурак, не понял.

В подвал он привёл Пашку в понедельник вечером.

Он думал об этом три дня и все три дня находил причины не делать, и все причины были разумные.

Потом он вспомнил дедову приписку про то, что ключ дают не всякому, а железо раздали, и поехал за братом на съёмную комнату в Литейный переулок.

— Ты серьёзно? — сказал Пашка в машине.

— Серьёзно.

— Брат, ты подумай. Ты меня туда пустишь, а я, знаешь, человек ненадёжный. Я тебе за два года дважды продал не тому.

— Знаю.

— И всё равно?

— И всё равно, — сказал Астахов.

Он открыл калитку, потом дом, потом отодвинул левый стеллаж и вставил ключ в дверцу за фальшивой стеной.

Пашка стоял позади и молчал.

Замок пошёл с тем тяжёлым звуком, с каким проворачивается механизм, сделанный тогда, когда железо ещё берегли.

— Иди, — сказал Астахов.

Пашка спустился по кирпичной лестнице и остановился внизу.

Он стоял, наверное, минуту.

Потом пошёл вдоль стеллажей — медленно, читая корешки, и не касаясь ничего, и в какой-то момент Астахов увидел, что брат идёт, заложив руки за спину, как ходят в музее.

— Тут можно трогать, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я не хочу.

Он дошёл до подставки, на которой лежала «Книга родов и обличий», и остановился.

— Это она?

— Это она.

Пашка постоял.

— Открой мне, — сказал он.

— Сам открой.

— Не могу, — сказал Пашка просто. — Ты не понимаешь, брат. Я про неё с шести лет знаю. Отец говорил: вот вырастешь, поедем к деду, он тебе покажет книгу. А потом отец разбился, и мне никто ничего не показал, и я двадцать четыре года думаю про эту книгу каждый месяц.

Астахов подошёл и открыл её сам.

Наугад — так, как открывают книгу, которую собираются читать долго.

Страница пришлась на сто сорок первый лист, на статью про подменного.

Пашка наклонился и стал читать.

Читал он медленно, шевеля губами на длинных словах, и на середине остановился.

— Тут написано «опасен при условии», — сказал он.

— Написано.

— А ниже написано, какое условие.

— Написано.

Пашка выпрямился.