Книга Котёнок Котаева, страница 108 – Тиаверра

Она думает ровно секунду. Потом медленно ведёт ладонь по внутренней стороне бедра и накрывает напряжённую ткань брюк.

— Я поспала. Поела. И думаю уже несколько часов.

Вот тебе и мягкий котёнок. Вырастил когти и сразу полез ими мне в ширинку. Выключаю двигатель прежде, чем от благодарности мы въедем в стену родной больницы.

— Перебирайся на заднее сиденье, котёнок. Домой я в таком состоянии по городу не поеду: либо въедем в стену, либо будем объяснять охране, почему у водителя расстёгнуты брюки.

— А на заднем сиденье, значит, всё можно? — заикается она и тут же краснеет от собственной смелости.

— Там хотя бы я не отвечаю за рулевое управление. Двигайся.

Выхожу, обхожу машину и открываю заднюю дверь со стороны Геры. Она выбирается из переднего пассажирского кресла и на секунду задерживается рядом со мной. Вокруг тихо, лишь издалека светятся окна приёмного; кладу ладонь ей на поясницу.

— Последний шанс сесть вперёд, пристегнуться и всю дорогу рассказывать, что имела в виду невинную благодарность.

— Н-не невинную, — выговаривает она, снова краснея.

Залезаю в салон через заднюю дверь со стороны водителя и устраиваюсь спиной к спинке, сдвинувшись к центру. Гера медлит секунду, потом забирается следом и закрывает дверь. Теперь между моими бёдрами ей есть место.

Гера сидит рядом, колени вместе, руки на них. Только дыхание выдаёт, что минуту назад эта скромная женщина проверяла ладонью мою способность водить машину.

— Иди сюда.

Она придвигается, оставляя между нами ещё слишком много воздуха.

— Ближе.

— Там почти не осталось места.

— На мне осталось.

Гера смотрит вниз, наконец понимая, куда именно я предложил ей сесть.

— Коста, я не знаю, как…

— Сейчас узнаешь. Колени по обе стороны от моих бёдер. Сама, котёнок. Я хочу увидеть, как сильно ты на самом деле не хотела ждать до дома.

Кладу ладони ей на талию, но не тяну. Гера краснеет так, будто я приказал раздеться посреди парковки, набирает воздух и всё-таки ставит колени по обе стороны от моих бёдер. Рабочие брюки натягиваются, мешая развести ноги удобнее.

— Вот теперь плохая идея стала организационно сложной, — сообщаю я.

Гера тихо смеётся мне в шею, уже устраиваясь удобнее.

— Ты сам сказал сесть сверху.

— Я не знал, что больница одела тебя против разврата.

— Больница меня не одевала.

— Не защищай её. У нас с ней сегодня сложные отношения.

Она поднимает лицо. Голубые глаза огромные, щёки горят, губы приоткрыты. Моя мягкая, невозможная женщина прижимается ко мне через одежду и всё ещё выглядит так, будто случайно зашла не в ту машину.

Хватаю её за затылок и целую так, как хотел весь ебучий день: жадно, глубоко, без пробного касания. Нахожу её губы, прикусываю нижнюю, провожу языком по её языку — и Гера отвечает сразу, цепляется за мои плечи, прижимается грудью и двигает бёдрами, будто натянутой ткани между нами вообще нет.

— Вот так, — отрываюсь на полвдоха и снова кусаю её нижнюю губу. — Весь день краснела, глаза прятала, хорошего врача изображала. А сама уже решила залезть на меня прямо под окнами отделения.

— Я не решила именно под окнами.

— Место не согласовала? Какая безответственность.

Она снова целует меня, явно рассчитывая заткнуть. Херово меня знает: позволяю ей несколько секунд целовать меня молча, а потом шепчу прямо в поцелуй — медленно, грязно, почти не отрываясь. Рассказываю, как хотел запереть дверь кабинета, когда она сидела передо мной с бутербродом; как считал минуты, пока она спала за стеной; как на финальном кадре смотрел не в камеру, а на её грудь под голубой тканью и прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы снять с неё дома эти ебучие брюки.