Книга Помещик, страница 17 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

На крыльце крайней избы показался Григорий, задумчиво баюкающий на сгибе локтя штуцер, и своим появлением он будто поставил последнюю точку в этом безмолвном противостоянии.

Мужики на сторожевых вышечках, не дожидаясь особого распоряжения, недвусмысленно развернули фузеи в сторону непрошеных гостей, а люди Сабурова потянули из чехлов ружья. Лица при этом у них были настолько скучающие, что даже мне стало не по себе. О козодоевских прихвостнях же и говорить не стоило.

У приказчика задёргалась челюсть. Он явно хотел что-то ответить — то ли возразить, то ли попытаться сохранить остатки достоинства, — но, видно, страх пересилил гордость, и в итоге он лишь коротко, судорожно кивнул.

— Ты меня понял? — переспросил я, медленно и демонстративно кладя ладонь на рукоять пистолета.

Кровь внутри так и бурлила, и я поймал себя на том, что только и жду повода, чтобы исполнить обещанное. С кольями я, конечно, может, и перегнул немного, как и с семьёй хама, но вот прострелить ему пустую башку руки у меня действительно так и чесались.

— Именно так, ваше благородие, — приказчик низко, неуклюже поклонился, заикаясь на каждом слове. — Прошу нижайшего прощения. Был неправ, вовсе не хотел…

— Если не хотел — так выметайся! — рявкнул я так, что несколько наших мужиков вздрогнули, а один из козодоевских попятился так резко, что чуть не сбил с ног стоявшего позади товарища. — И передай своему хозяину, что у него с бумагами какая-то путаница вышла. За крестьян уплачено, и являются они моей законной собственностью. А на мою собственность я никому не позволю разевать рот. И ему — в самую первую очередь. Пошёл вон, пока я собак на тебя не спустил!

Последние слова я натурально прорычал, и приказчик, вздрогнув всем телом, попятился вместе с остальными к воротам, спотыкаясь и заплетаясь ногами.

У самых ворот вся компания развернулась и бросилась едва ли не бегом к привязанным неподалёку лошадям — я слышал топот, звяканье сбруи, отрывистые команды, — и не прошло и минуты, как у наших ворот не осталось ни единой чужой души.

Над площадью повисла тишина — особая, звенящая, которая наступает после бури, когда ещё не до конца верится, что опасность и вправду миновала.

Я перевёл дыхание, чувствуя, как гнев медленно отступает, оставляя после себя лишь усталость и неприятный холодок где-то под рёбрами.

А ведь случись у Козодоева бойцов побольше или будь его люди чуть менее пугливы, разговор этот вполне мог закончиться совсем иначе… Да и о бумагах его забывать не стоило. Учитывая, что старый боров ссужал деньги половине уезда, в том, что покойный Березин действительно был ему должен, сомнений у меня не возникало. Особенно учитывая, как о помещике отзывался Петри…

Тишину эту робко нарушил Ерофеич.

— Барин, — произнёс он несмело, переминаясь с ноги на ногу и всё ещё комкая полу армяка дрожащими пальцами. — А ведь это… Собак-то у нас и нет вовсе. Барбос с Дедом разве что, да и то не в счёт, поди — они у нас смирные совсем, разве что на зайца тявкнуть могут, да и то не всегда…

Кто-то коротко хохотнул, но на весельчака тут же зашикали, и он умолк. Снова наступила тишина, в которой отчётливо было слышно изобретательный мат деда Игната, спешившего к площади с фузеей на плече, да так и не успевшего.